Разговор шёл сдержанно и осторожно, напряжение нарастало с каждым словом. Собеседники избегали прямо называть суть дела, обходились намёками и кодовыми фразами, скрывая правду за гладкой поверхностью слов. Анненков понимал, что этот разговор – ключ к тайне, которую участники диалога слишком хорошо знали, чтобы произнести вслух.
Голоса на бумаге звучали отчётливо, несмотря на тишину кабинета: Родион Михайлович говорил короткими, отрывистыми фразами, похожими на приказы, а профессор отвечал осторожно и мягко, пряча в словах скрытое беспокойство. Анненков интуитивно понимал, что это не просто запись разговора, а документ, способный разрушить карьеры и судьбы.
Последние два абзаца он перечитал особенно медленно, впитывая каждое слово и паузу. Именно эти реплики были решающими: после них прошлые события уже нельзя было воспринимать так, как раньше. Лицо Анненкова постепенно теряло выражение, застывая каменной маской. Он не моргал и почти не дышал – воздух вокруг словно загустел, не пропуская в лёгкие кислород.
Взгляд застыл на последней строке, и вдруг всё, что было прежде, обрело чёткие контуры. Паззл, над которым он бился так долго, наконец—то сложился. Теперь перед ним была развязка – ключ к пониманию того, что до сих пор казалось бессмысленной чередой случайностей.
Анненков осторожно, будто боясь разрушить хрупкое равновесие момента, закрыл ноутбук. Он не делал заметок, не открыл блокнот, не набросал даже краткой схемы услышанного. Всё было ясно и без этого: слова впечатались в память с силой выстрела, звук которого невозможно забыть.
Кабинет погрузился в вязкую, почти осязаемую тишину. Анненков продолжал сидеть, не чувствуя ни желания двигаться, ни необходимости сменить позу. Напряжение с каждой секундой росло, захватывая его целиком.
За опущенными жалюзи казалось, что сама тень наблюдает и ждёт его следующего шага. Неопределённый страх, пропитавший дневник Оксаны, теперь стал его собственным. Он жил не в написанных словах, а между ними – в молчаливых пробелах, намекающих на нечто гораздо большее и мрачное.
Анненков понял, что покой утрачен окончательно. Вместо него возникла необходимость действовать немедленно, без промедлений и раздумий. Любая пауза теперь могла обойтись слишком дорого.
Тёмная тяжесть узнанного медленно обретала форму реальной угрозы – ощутимой и близкой. Он уже не чувствовал себя следователем, исполняющим свой долг, теперь он был участником игры, вовлечённым в неё до конца. Назад пути не было.
Он продолжал сидеть неподвижно, будто сама комната держала его в плену этой тягучей паузы, оборвать которую мог только один шаг – шаг, после которого не будет обратной дороги.
В следующем файле Оксана писала, что в тот же вечер, вскоре после подслушанного разговора, она попыталась поговорить с Родионом Михайловичем. Он сидел в гостиной с книгой и встретил её спокойно – с привычным, чуть усталым вниманием, которое всегда выдавал за заинтересованность. Оксана подошла ближе, с трудом подбирая слова, и тихо, но твёрдо сказала, что слышала их разговор с профессором. Что это не просто опасно – это преступно.
Реакция Родиона Михайловича была мгновенной. Его лицо резко изменилось, словно маска слетела. Он встал, бросил книгу на стол и приблизился вплотную. Глаза его стали тяжёлыми и холодными, как камень. Он говорил быстро, почти без пауз, низким, сдержанным голосом. Сказал, что она не имеет права вмешиваться, не знает всей картины, и, если хочет остаться в доме, должна забыть услышанное. Последнюю фразу он произнёс особенно резко: «Не лезь туда, куда не звали».
Оксана замерла, будто от удара. Между ними выросла пропасть, которой прежде не существовало. Она не стала спорить, не повысила голос, не сделала шага назад – лишь коротко кивнула, приняв это к сведению. Но уже тогда знала: молчать не сможет. И простить – тоже.
Этой ночью она больше не спала. Села за ноутбук, открыла новый документ и начала писать – всё, что помнила, слышала и что её пугало. Пальцы её дрожали, мысли путались, но она продолжала, словно от этого зависело нечто большее, чем правда. Возможно, жизнь. Возможно, чья—то совесть. Возможно, её последняя попытка остановить неизбежное.
Анненков вновь осторожно закрыл ноутбук, словно боялся потревожить равновесие момента. Он не сделал заметок и не набросал даже краткой схемы. Всё было ясно и без этого – слова навсегда отложились в его памяти. Кабинет снова погрузился в вязкую, почти осязаемую тишину, и он сидел неподвижно, не испытывая желания двигаться.
С каждой секундой напряжение внутри усиливалось, захватывая его целиком. За опущенными жалюзи казалось, что сама тень слушает и наблюдает за каждым движением, ждёт следующего шага. Смутный страх, пронизывающий дневник Оксаны, стал теперь и его страхом, скрываясь не в самих словах, а в молчаливых промежутках, намекающих на нечто гораздо большее и мрачное.
Анненков понял, что покой утрачен окончательно. Осталась лишь необходимость действовать немедленно, без колебаний. Он ясно осознавал: теперь любое промедление может стоить слишком дорого.