Наконец Сиротин осторожно вернул письмо, слегка подтолкнув его по столу кончиками пальцев.
– Она тебе доверяла, Иван, больше, чем кому—либо другому, – тихо произнёс он, не отводя глаз от бумаги, словно боялся, что слова утратят силу, стоит только поднять взгляд. – Такое пишут лишь тогда, когда других вариантов уже не осталось. Когда круг замкнулся окончательно.
Анненков медленно кивнул, забрал письмо и спрятал в карман пальто. Бумага обожгла пальцы холодом, словно там был кусок льда, а не простой листок.
– Думаешь, она знала, что всё кончится именно так? – спросил Сиротин ровным голосом, но за его спокойствием ощущалось напряжение.
– Не уверен, что знала точно, но явно чувствовала, – ответил Анненков. – Такое не приходит случайно. Это не спонтанный порыв, не отчаяние. Это шаг осознанный и выверенный.
Оба замолчали. Каждый думал о своём, но мысли сходились в одной точке, где стояли вопросы, на которые не хотелось отвечать вслух. За стеклом кафе улица была размытой, фигуры прохожих казались призрачными и далёкими, такими же отрешёнными от реальности, как они сами сейчас.
Первым нарушил молчание Сиротин. Голос его прозвучал почти шёпотом, словно он опасался, что их могут подслушать.
– Что теперь будем делать?
Анненков поднял глаза и встретился взглядом с Сиротиным. Оба смотрели твёрдо, словно решение уже было принято, но озвучить его не решался никто.
– Начнём с дневников, – тихо произнёс Анненков, подтверждая мысль, давно повисшую в воздухе между ними. – Если она передала доступ мне, значит, там есть что—то, чего нельзя сказать прямо.
Сиротин внимательно глянул на собеседника, собираясь что—то добавить, но ограничился коротким кивком:
– Иван, будь осторожен. Всё может оказаться намного серьёзнее, чем кажется сейчас.
В его голосе не звучало приказа – лишь дружеское предостережение, пропитанное тревогой и пониманием, что каждый новый шаг может стать последним.
Анненков не ответил, вновь устремив взгляд за окно. Но он уже не замечал улицу, прохожих и отражения в стекле: его взгляд был направлен внутрь, на дорогу в неизвестность, которую оставила ему Оксана. Эта дорога пугала неопределённостью, но свернуть с неё он не мог и не хотел.
Вернувшись в кабинет, Анненков запер дверь и сразу опустил жалюзи. Полумрак отсёк комнату от внешнего мира, оставляя его один на один с письмом. Взгляд снова остановился на листке, словно на улике, с которой нужно обращаться бережно, чтобы не повредить хрупкую истину внутри.
Сев за ноутбук, Анненков набрал адрес, указанный в письме Оксаны, и ввёл пароль. Сердце забилось сильнее, тревожно отзываясь на пустой белый экран, за которым скрывалась неизвестность.
Перед ним возник список файлов по датам. Первая запись выглядела банальным перечнем повседневных забот: покупки, привычки домочадцев, мелкие бытовые дела. Но вскоре среди этих безразличных строк проступила едва уловимая тревога. Оксана писала коротко и отрывисто, словно опасаясь быть услышанной. Анненков почувствовал, как менялся её слог: ясные фразы уступали место нервным, хаотичным записям.
Его внимание задержалось на строках: «Он снова смотрит в окно, будто ждёт кого—то. Он знает, что я вижу его. Этот дом наполнен чужими глазами». Дальше была запись ещё тревожнее: «Р.М. снова заперся на весь день, В.С. постоянно рядом. Они что—то замышляют. Похоже, они обо всём догадались».
Постепенно записи обрывались на полуслове, путались даты и мысли, словно Оксана теряла контроль над происходящим. «Я слышала ночью…» – строчка резко оборвалась, не дав ответа, что именно её напугало. Анненков ощутил, как ледяной холод неопределённости ползёт по позвоночнику.
Последняя запись, самая короткая, поражала прямотой и обречённостью: «Я больше не могу спать. Они ходят по коридорам. Они ждут».
Анненков медленно закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла. Чужая тревога дневников теперь стала его собственной, разливаясь по телу холодной волной. За жалюзи кто—то наблюдал, и паранойя постепенно перетекала в убеждённость.
Через мгновение он открыл следующий файл с неопределённым названием, скрытый среди бытовых заметок, словно специально спрятанный от случайных взглядов. Эта запись резко отличалась от предыдущих: строки без даты и структуры, беспорядочные слова, набранные явно в панике и спешке.
Анненков начал читать и сразу ощутил, как пространство кабинета сузилось до размеров экрана. Запись захватывала с первых фраз. Это была детальная реконструкция диалога между Родионом Михайловичем и профессором Вениамином, пересказанная Оксаной. Никаких объяснений или личных комментариев – лишь точное, почти судебное изложение беседы, напоминавшее расшифровку аудиозаписи.
Каждая фраза была значимой, каждое слово звучало так, будто могло нарушить привычный порядок вещей. Чем глубже Анненков погружался в текст, тем сильнее казалось, что он сам присутствует при этом разговоре, стоит за дверью, прислушиваясь к осторожному шёпоту двоих, не подозревающих, что их слушают. Между строк ощущалось больше, чем простая информация – нервный ритм страха, нарастающий с каждым предложением.