Анненков откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от потухшего экрана. Тёмная поверхность отражала тусклый свет лампы, превращаясь в зеркало, в котором он видел собственные глаза – усталые, тяжёлые, налитые свинцовой тяжестью. В висках настойчиво стучала кровь, напоминая, что давно перевалило за полночь, а сон так и не пришёл, затерявшись где—то среди догадок и тревожных мыслей.
Тишина комнаты звучала иначе, чем обычно: плотнее и тревожнее, словно воздух был пропитан ожиданием – терпеливым, хищным, способным взорваться в любой момент. Анненков глубоко вдохнул, но облегчения не почувствовал. В груди поселилась тяжесть, похожая на медленную боль, от которой невозможно избавиться простым движением или глубоким вдохом.
Мысли цеплялись за образ Лизы, её напряжённые плечи, тревожную морщинку на лбу, возникающую всегда, когда ситуация выходила из—под её контроля. Он снова видел её руки – тонкие, изящные, с нервными длинными пальцами, быстро перебирающими клавиши пульта. Руки, которые он не раз целовал, которые держал в своих, теперь казались чужими, принадлежащими совершенно другому человеку, которым Лиза вдруг стала.
Он вспоминал её голос – тихий, мягкий, с лёгкой хрипотцой, от которого сердце начинало биться чаще. Теперь он звучал иначе – уверенно, резко, властно, словно Лиза привыкла командовать не только техникой, но и людьми по ту сторону её воли. Это открытие болезненно ударило Анненкова, перевернув знакомый образ женщины, рядом с которой он всегда терял осторожность, забывая, кто он и зачем живёт.
В памяти неожиданно всплыл вечер, когда они впервые сблизились. Это случилось в архиве, после рабочего дня. В тёплой комнате, наполненной застеклённой тишиной, пахло пылью, старой бумагой и чем—то живым, личным. Лиза стояла у стеллажа и перебирала папки; её пальцы замерли на обложке дела, переданного им минутой ранее.
Анненков подошёл ближе, произнёс что—то будничное и нелепое, и она обернулась. В её глазах не было страха – лишь интерес, долгий и молчаливый. Лиза села на край стола, отложив папку, и он ощутил, как нарастает напряжение – не тревожное, а то редкое, после которого в теле остаётся лишь пульс и тишина.
Их прикосновения были неторопливыми и незапланированными – просто логичное продолжение разговора двух людей, внезапно осознавших, что здесь, среди коробок и выцветших бумаг, происходит что—то настоящее, о чём трудно будет рассказать потом. Тогда казалось, что между ними не может быть секретов – слишком близкими стали их тела и души, не оставляющие места для обмана и недоговорённости. А теперь всё оказалось иначе. Самая близкая женщина, чьё дыхание и тепло он знал наизусть, таила в себе больше тайн, чем он мог представить.
Анненков поднялся с кресла и сделал несколько шагов по комнате, чувствуя в ногах тяжесть. Всё сложилось в безжалостную логическую цепь, где люди стали не более чем звеньями – такими же холодными и бездушными, как механизмы, заполнявшие институт.
Капсула с записи перестала быть для него просто аппаратурой. Гладкие бока, прозрачный купол и странный пульт казались теперь живыми и хищными, скрывающими неизвестную угрозу. Слово «портал» появилось в сознании внезапно, словно чужая мысль, за ним – «оружие». Возможно, это было и тем, и другим одновременно.
Он остановился посреди комнаты, глядя перед собой, но не видя окружающих предметов. Вокруг плыли тени мебели, книжных полок, стола – силуэты, застывшие в ожидании его решения. Анненков понимал: если он сейчас промедлит, кто—то снова исчезнет, растворится во времени и пространстве, оставив после себя лишь воспоминания и вопросы.
Выйдя из кабинета, он выключил свет, позволяя темноте заполнить пространство. Офис остался за спиной, наполненный тишиной и гулом приборов, работающих даже в его отсутствие. Закрывая дверь, он чувствовал, как отсекает не просто рабочий день, а целый пласт прежней уверенности – доверие к людям, которые были рядом, и к самому себе.
Спустившись по пустому коридору и миновав пост охраны, Анненков вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо.
Он шёл вперёд, не выбирая направления, ощущая, как ночная тишина окружает и проникает внутрь, делая его частью чего—то большего и пугающего. Он знал: остановиться сейчас – значит потерять всё, за что боролся последние недели. Медлить нельзя – сомнения уже стоили нескольких жизней.
Город вокруг словно сжался, став меньше и плотнее. Пустые улицы выглядели ловушкой, расставленной кем—то, кто давно следил за его шагами. Анненков ускорил шаг, пытаясь уйти от ощущения чужого присутствия, но чем быстрее он двигался, тем явственнее чувствовал на себе взгляд невидимых глаз.