– Конфликт возник на почве этики исследований, Иван Сергеевич, – проговорил он медленно и осторожно. – Лиза участвовала в закрытом эксперименте по воздействию на сознание с помощью нейроинтерфейсов. Формально всё было разрешено, однако методы… Она слишком увлеклась открывшимися ей возможностями и однажды совершила серьёзную ошибку. Без согласования с руководством и этическим комитетом Лиза провела серию рискованных процедур на добровольцах. Один из них едва не погиб – его сознание оказалось серьёзно повреждено, последствия стали почти необратимыми. Тогда она утверждала, что не могла предвидеть такой исход, что действовала в интересах науки, стремилась получить новые знания…
Профессор снова замолчал, глядя в сторону, избегая взгляда Анненкова.
– Скандал вышел громким, начались разбирательства. Лиза отчаянно защищалась, но в итоге ей пришлось уйти, чтобы избежать уголовного преследования. Тогда она перевелась в другой институт, подальше от нас и наших проблем.
Левандовский вновь надел очки и поднял на Анненкова глаза, полные сожаления и грусти.
– Знаете, Иван Сергеевич, я до сих пор не могу однозначно её осудить. В её поступках было что—то слишком искреннее, горячее, стремление узнать больше дозволенного. Но наука не терпит нарушений рамок, даже если эти рамки слишком тесны для таких умов, как Лиза.
Анненков молча осмысливал услышанное, складывая факты в знакомую мозаику. Лицо его оставалось непроницаемым, но внутри уже разрасталась тревожная уверенность: Лиза и сейчас идёт по краю, переступая черту, за которой человек перестаёт быть самим собой.
Выйдя из кабинета Левандовского, следователь остановился на крыльце, задержав взгляд на старом фасаде здания. День был пасмурным, город словно затаился, окутанный вязкой дымкой зимнего полудня, отчего краски казались приглушёнными, а контуры домов и деревьев – размытыми. Он глубоко вдохнул холодный воздух, стараясь прогнать напряжение, осевшее в груди, но оно не уходило, а наоборот – сгущалось, становилось тяжелей с каждым вдохом.
Машина стояла неподалёку на парковке, покрытая лёгким слоем инея, исчезавшим при первом же прикосновении ладони. Анненков сел за руль и завёл мотор, механически совершая привычные движения, даже не задумываясь о них. Мысли его всё ещё оставались в кабинете профессора среди книг и бумаг, а слова Левандовского не отпускали, звучали с настойчивой ясностью, складываясь в неприятные выводы.
Теперь стало очевидно, что Лиза не была случайной фигурой в этой истории, простой сотрудницей института или архивисткой, которой доверяли рутину. Конечно, Анненков понимал, что проект Рикошетникова был многоступенчатым, и каждый в нём выполнял свою роль. Но участие Лизы в экспериментах выходило далеко за пределы простого исполнения чужих указаний. Она действовала самостоятельно, уверенно, возможно, проявляя инициативу, не свойственную рядовым исполнителям.
В памяти всплыли кадры записи: её чёткие движения возле капсулы, напряжённое лицо. Она точно знала, что делает, осознавала риски и без колебаний принимала их. Но была ли она организатором? Едва ли. Скорее, Лиза занимала одну из ключевых позиций, была звеном сложного механизма, созданного и управляемого кем—то другим – возможно, самим Рикошетниковым или фигурой, пока остающейся для Анненкова безликой тенью.
Анненков ехал по улицам в сторону Следственного комитета, невольно сопоставляя всё узнанное с образом Лизы, каким он привык её видеть. Он знал её совершенно другой – тёплой, живой, искренней, и теперь трудно было представить эту женщину в холодной лаборатории, с безжалостной точностью участвующей в экспериментах, балансирующих на грани этики и закона.
Он вспомнил их сближение в архиве, её взгляд, смущение и нежность прикосновений. Теперь это казалось иллюзией и обманом. Лиза представилась ему человеком, разделённым надвое: с одной стороны, знакомая женщина, которой он доверял, а с другой – учёный, готовый ради цели перешагнуть любые границы дозволенного, чётко осознающий свои действия и их последствия.
Эта двойственность мучительно задевала Анненкова, заставляя пересмотреть не только отношения с Лизой, но и своё восприятие окружающих в целом. Кому можно доверять, если даже близкий человек способен скрывать в себе чужую и опасную личность?
Припарковавшись возле здания Следственного комитета, Анненков поднялся в кабинет, где привычный порядок и тишина встретили его с холодной отстранённостью, словно здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Сев за стол, он машинально разложил бумаги, но мысли по—прежнему кружились вокруг Лизы, её странной роли и скрытых мотивов.
Левандовский оказался прав: для таких людей, как Климова, общепринятые рамки были слишком тесны. Им недостаточно стандартных методов и ограничений; они стремятся испытать и узнать больше дозволенного и безопасного. Это не оправдывало её – напротив, делало ещё опаснее, потому что подобные люди не останавливаются, пока не достигнут своей цели, или пока их не остановят силой.