– Ответь только на одно: зачем ты солгала?
Лиза долго молчала, словно каждое слово могло стать последним, затем вдохнула и тихо заговорила, не поднимая глаз:
– Я действительно работала оператором капсулы. Была частью команды, которая соединяла сознание человека с его телом во сне. Мы называли это мостом. Моей задачей было держать за руку тех, кто отправлялся туда – в неизведанное. Кто—то возвращался, кто—то – нет. Я пришла туда не случайно. Меня выгнали из университета за исследования, посчитав их слишком радикальными. Единственным шансом продолжить дело моей жизни стал институт и эта капсула.
Она снова замолчала, будто откровенность отняла последние силы. Иван не шевелился, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлая, холодная тишина.
– Я скрывала это не потому, что мне было стыдно, – продолжила Лиза тихо. – Просто не могла иначе. Я связана подпиской о неразглашении. Я внештатный сотрудник ФСБ, Иван. Всё, что я делала в институте, официально засекречено. Мне нельзя было говорить. Даже тебе. Особенно тебе.
Голос её дрогнул, но Лиза продолжила:
– Я боялась не только потерять тебя. Боялась разрушить всё, что ты пытался собрать. Что ты отвернёшься и увидишь во мне не женщину, которой можно доверять, а лишь использованный инструмент.
Анненков медленно поднял глаза:
– Я уже это увидел. Но, может быть, стоит попробовать увидеть снова.
Возникла пауза – не тяжёлая, но предельно напряжённая. Иван чуть склонил голову, вслушиваясь в молчание, пытаясь отделить злость от разочарования и найти остатки веры. Лицо его не изменилось – те же напряжённые челюсти, тот же застывший взгляд, но внутри кипело, как вода подо льдом.
– Я хотела рассказать тебе. Много раз, – её голос звучал глухо и отрешённо. – Но всегда меня останавливали страх и сомнение. Желание сохранить то, что между нами, хотя бы до момента, когда правда откроется сама.
Теперь Лиза подняла глаза – тёмные, усталые, наполненные отчаянием, которое она не умела скрывать даже сейчас, когда на кону было слишком многое.
– Но времени больше нет, Иван. Ситуация вышла из—под контроля, – её взгляд приобрёл непривычную решимость. – Ты должен узнать правду. Всю.
Она замолчала. Тишина повисла между ними, словно тонкий мост, способный в любой момент рухнуть, навсегда разделив их жизни.
Анненков чувствовал, как внутри зреет решение, от которого не уйти, и это пугало сильнее всего.
Лиза не торопилась. Слова давались ей трудно, будто прорываясь сквозь многонедельную толщу осторожности и напряжённого молчания. Голос её стал тише, мягче, обнажая чувства, слишком долго скрываемые внутри.
– Я долго пыталась держаться на расстоянии, – начала она, не поднимая глаз. – Притворялась, что мне всё равно, что я просто твоя помощница, часть расследования, элемент твоего расписания. Убеждала себя, будто мне достаточно просто быть рядом, смотреть, как ты живёшь, думаешь, как хмуришься, когда не веришь, – будто этого хватит.
Анненков слушал молча, боясь любым словом спугнуть хрупкую искренность её признания.
– На самом деле, – продолжила Лиза, – каждое твоё прикосновение, каждое случайное слово, даже короткое «спасибо» или сухое «я перезвоню» вызывали во мне одно желание: остаться. Остаться ещё хоть ненадолго, стать хоть немного ближе – больше ничего не хотелось так сильно.
Она непроизвольно наклонилась вперёд, словно слова сами потянули её ближе к нему. Руки её осторожно легли на стол, едва не касаясь его пальцев. Между ними возникла близость, для которой слова были уже лишними.
– Ты стал для меня не просто человеком, расследующим смерть Софьи, – голос её стал чуть громче. – Ты был моей точкой отсчёта. Я сверялась с тобой, как с часами – по походке, по паузам, по тому, как ты сидишь и щуришься, когда сомневаешься. Незаметно ты стал моей опорой.
Анненков не двигался, словно врастал в стул, боясь выдать, как глубоко попали её слова.
– Я боялась признаться даже себе, – продолжила Лиза. – Потому что понимала: если ты уйдёшь, я рассыплюсь сразу же, как только за тобой закроется дверь.
Она замолчала на полуслове и глубоко вдохнула; пальцы её дрожали – не от страха, а от внутреннего напряжения, накопившегося за весь разговор.
Анненков откинулся на спинку кресла, устремив взгляд куда—то вверх, пытаясь найти нейтральную точку опоры. Но вокруг не осталось ничего нейтрального – всё было пронизано её словами.
– Мне не важно, веришь ты мне или нет, – сказала она тише, но решительнее. – Я просто не хочу тебя терять. Потому что ты единственный, кто видел меня настоящую. Не по досье, не по записям из личного дела, а такой, какая я есть на самом деле, без ролей и инструкций.
Он продолжал молчать. Лицо его было неподвижным, но в глазах отражалась внутренняя борьба – злость, растерянность и желание поверить.
Она заметила это, но продолжила, зная, что должна высказать всё сейчас до конца.