– Да, она назвала имена. Слишком много имён и фактов, которых хватит, чтобы уничтожить не только нашу карьеру, но и жизни многих людей.
Но главное, Лиза – теперь я знаю, как далеко всё зашло. Я знаю, кто убил её. И почему погибла Оксана. И почему был убит Родион Михайлович.
Он говорил тихо, почти шёпотом, будто каждое слово могло принести за собой беду. Казалось, стоит произнести их громче – и они вернутся, уже с последствиями, которые невозможно будет остановить. Лиза молчала, внимательно слушая; её лицо всё больше бледнело, черты напрягались.
Анненков глубоко вдохнул и перешагнул порог лаборатории – в реальность, от которой больше нельзя было отвернуться.
Анненков подъехал к зданию НИИСно ранним утром, когда город ещё не стряхнул с себя остатки ночи. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом прелой листвы и холодного железа. Здание института стояло отчуждённо, безмолвно, будто старательно скрывая тайну, не предназначенную для чужих глаз. Идеально чистый фасад казался неестественным, словно подготовленным специально для того, кто должен увидеть именно такую картину.
Следом припарковались автомобиль Гаврилова, два полицейских фургона и машина сотрудников ФСБ. Люди медленно выходили из машин, сосредоточенные и собранные, с отточенными движениями, будто каждое их действие было заранее продумано. Короткие кивки и негромкие реплики казались лишними, нарушая вязкую тишину утра.
Анненков помедлил, подняв взгляд к окнам верхних этажей, равнодушно отражавших тёмное небо, словно жизни за ними уже не было. Он обернулся к Гаврилову – тот молча кивнул, подтверждая готовность. Вместе с остальными они направились к входу.
Двери института сверкали до блеска, вызывающе холодные и отталкивающие. Охрана была немногословна и строга, обходясь короткими жестами и едва заметными кивками. Это молчаливое приветствие казалось Анненкову предзнаменованием чего—то более серьёзного, чем просто процедура расследования. Он чувствовал это спиной, кожей, каждым нервом.
Внутри атмосфера стала ещё более гнетущей. Пустые коридоры, залитые ровным белым светом, вытесняющим любые тени и тайны, выглядели нереально, словно декорации. Кабинеты со стеклянными дверьми были пугающе чистыми и пустыми, без признаков жизни или работы.
Поднимаясь на второй этаж по широкой лестнице с ковровым покрытием, заглушавшим шаги, Анненков ощущал нарастающее напряжение. С каждым шагом оно становилось гуще, плотнее, как воздух перед грозой. Люди за его спиной тоже шли медленно, осторожно, чувствуя ту же самую тяжесть – необъяснимую, но неотвратимую.
Коридор второго этажа поворачивал направо – длинный, узкий, с пустыми кабинетами по обе стороны. Безупречно чистые стеклянные двери и ровный холодный свет усиливали ощущение искусственности происходящего. Анненков обменялся взглядом с Гавриловым, в глазах которого прочёл то же самое недоумение. Подготовленность всего вокруг настораживала гораздо сильнее, чем открытый беспорядок.
Приближаясь к конференц—залу, Анненков внутренне собрался. Он понимал, что за этой дверью ждёт нечто важное, пока ему непонятное. Он был готов к напряжению и возможному конфликту, но не мог даже предположить цену, которую придётся заплатить, отчего внутренне сжимался ещё сильнее.
Дверь в конференц—зал уже была приоткрыта. Оттуда доносились приглушённые голоса – люди уже ждали его. Остановившись на пороге, он снова почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел, и бросил последний взгляд на сопровождающих. Те замерли, ожидая его решения.
Коснувшись двери, Анненков переступил этот последний рубеж неизвестности. Дверь легко поддалась, открыв пространство зала, наполненного людьми и тяжёлым ожиданием.
Зал дышал холодом, словно за ночь его не проветривали, а заморозили. Свет не просто падал, он растекался по стенам, напоминая освещение анатомического театра. Всё необходимое уже находилось на своих местах: протоколы, камеры, техника, люди – но казалось, само помещение отказывалось признавать их живыми, затаившись в ожидании.
Судебный техник стоял неподвижно, будто забыл, зачем он здесь. Пальцы его едва касались экрана планшета с мертвенностью, с которой обычно касаются крышки гроба. Камера на штативе равнодушно мигала, ожидая команды.
Полицейский – молодой, с лицом школьника, которому доверили слишком взрослое оружие, – перебирал список фамилий, словно читал имена мертвецов.
Первым вошёл заместитель Рикошетникова – тихо, как входит человек, уже ничему не удивляющийся. Лицо его было пыльным, словно забытая картотека. Он прошёл в угол и сел так, как садятся в автобусе те, кто едет до конечной и никого уже не ждёт.