Павел устроился поверх неё бережно и почти церемонно, словно стремясь сохранить равновесие, которого в ней уже не было. Софья не двигалась, не смотрела на него, не издала ни звука. Только лёгкое, почти незаметное дыхание струилось сквозь её грудь, исчезая, не оставляя следов. Лицо оставалось безразличным, мышцы расслабленными и пустыми. Её тело не сопротивлялось, но и не принимало – оно впитывало происходящее, как ванна впитывает воду: равнодушно и безучастно.
Павел опустился чуть ниже. Его движения были лишены грубости и страсти – скорее, полны напряжённой осторожности человека, боящегося допустить ошибку. Он избегал смотреть ей в лицо, словно заранее знал, что там не найдёт отклика. Осторожно взял её за колени, развёл их, придерживая за подколенные сгибы с такой тщательной медлительностью, будто расставлял не ноги, а собственные сомнения. Затем поправил положение её бёдер, проверяя, ровно ли лежит тело, и лишь после этого продолжил движение.
Каждое движение его бёдер было точно, как в хореографии, которую он долго репетировал в одиночестве. Между вдохом и выдохом, в краткой паузе, он вошёл в неё, и именно в этот момент изображение на экране едва заметно замерло – словно сама техника засомневалась, стоит ли фиксировать то, чему нет подходящего названия.
Она не шевельнулась, не изменила позы. Линия бедра оставалась прежней, подушка под её головой слегка примялась, но ещё до того, как он начал. Руки лежали по бокам, пальцы расслаблены. Лицо Софьи хранило всё то же выражение – не сна и не покоя, а абсолютной пустоты.
Павел продолжал свои ритмичные движения без ускорения и без страсти, будто просто выполняя необходимый алгоритм. Его тело напряглось, но не от влечения, а от усилий. Он наклонился ещё ниже, прижавшись к ней грудью, и в этот момент его плечи заметно задрожали от напряжения, вызванного не страстью, а внутренним давлением, слишком долго сдерживаемым молчанием.
Несмотря на плохое качество записи, стали слышны стоны, вырывавшиеся из его груди – громкие, натужные, выжатые не лёгкими, а страхом. Павел замер, вдавленный в её тело, и звук, сорвавшийся с его губ, был не криком, а надломом – так звучит человек, в котором всё человеческое сгорает за один—единственный выдох.
Её тело не отреагировало: не обняло, не оттолкнуло, даже не вздрогнуло. Оно позволило, и в этом позволении не было ни согласия, ни протеста – только свидетельство, что её здесь нет.
Профессор не шевельнулся. На экране, застывшем в стерильной белизне лаборатории, оставались два тела – одно двигалось, другое тонуло в пустоте. Но взгляд Вениамина Степановича стал стеклянным, будто не воспринимал изображение, а пронзал его насквозь, туда, где уже ничего нельзя изменить.
Лицо его побелело, губы вытянулись в тонкую линию, пальцы на коленях задрожали. Он сидел, не дыша, не моргая, и лишь мышцы на скуле едва заметно подёргивались с ритмичностью метронома, словно внутри него шло считывание – не кадров на экране, а собственного приговора.
Когда профессор наконец поднялся, стул под ним скрипнул, словно испугавшись. Движение было не резким, но угрожающим – не физически, а по—человечески, так движется человек, увидевший, что всё им построенное сгнило изнутри. В его выпрямлении была сжатая пружина, готовая разжаться в любую секунду. Он склонил голову набок, вглядываясь в экран, словно не верил своим глазам. И тогда долго сдерживаемое напряжение оборвалось, как лопнувшая струна: он бросился вперёд, будто единственным способом пережить увиденное было резкое, бесповоротное действие.
Расстояние между ними оказалось ничтожным – два шага, преодолённые мгновенно, словно между ними не существовало ни воздуха, ни времени. Стул отлетел в сторону, ударившись о стену. Пальцы профессора сжались на воротнике пиджака Павла, рванули на себя. Лицо его перекосило так, что в нём больше не было профессора – только отец, доведённый до того предела, где слово «сын» уже ничего не значит.
– Я раздавлю тебя, ублюдок! – рявкнул он, и даже звук собственного голоса показался ему грязным.
Голос сорвался на первой же ноте, и это был не гнев, не боль – а чистая животная невыносимость, в которой уже не было слов, только плоть и ярость. Павел взвизгнул и сжался, втянув голову в плечи, как щенок, которого били не впервые. Он даже не попытался вырваться или защититься – просто сидел, будто любой инстинкт в нём был отключён. Ни один мускул не дрогнул в ответ на нападение, словно тело больше не принадлежало ему, оставшись лишь тусклой тенью в свете проектора.
Охранники бросились к ним почти одновременно: один схватил Вениамина за плечи, другой – за запястья. Профессор вырвался, словно от прикосновения раскалённого металла. Пальцы впились в кожу охранника, второй отлетел к столу. Вениамин метался между ними вслепую, будто чуя запах сына, но не различая лиц. Его дыхание стало частым и хриплым, глаза налились кровью, словно он перестал видеть формы, реагируя только на запах. Он снова и снова рвался вперёд, отталкиваясь ногами, как зверь, загнанный в угол.