На экране застыло изображение лаборатории, стерильно—белой, лишённой индивидуальности, напоминавшей больничный отсек, где даже воздух казался обработанным и враждебным ко всему живому. Место, где человеческое сначала обеззараживают, а затем выносят вон.
В центре кадра на кушетке сидела Софья – неподвижная, встроенная в интерьер, утратившая связь с происходящим вокруг. Сутулая и тихая, она выглядела как человек, который долго чего—то ждал, но уже не надеется дождаться. Руки лежали вдоль тела без признаков воли или движения, словно случайно оставленные вещи. Её взгляд был направлен в сторону, глаза открыты, но в них ни вопроса, ни жизни – только тусклый след присутствия, существующий в форме, но не в сути.
Павел появился с края кадра, будто не вошёл, а возник из белизны стены. Он двигался осторожно и медленно, словно зная, что дальше начинается территория, на которой любое движение может оказаться фатальным. Его губы шевелились, но звук отсутствовал – словно слова стыдились быть услышанными. Губы раскрывались неровно, не веря собственной речи.
Приблизившись, он остановился так, чтобы не отбрасывать тень, и слегка наклонился, осторожно коснувшись её плеча – не как к телу, а как к памяти о нём. Жест был нерешительным, будто он проверял температуру воды перед входом. Софья не отреагировала никак: тело оставалось неподвижным, взгляд расфокусированным, будто она была далеко за пределами этого момента. Ни дрожи, ни движения – дыхание ровное, как во сне, из которого уже не пробуждаются от прикосновения.
Изображение замерло, но это был не технический сбой: казалось, сама атмосфера в зале застыла, воздух перестал двигаться и затаил дыхание вместе со всеми присутствующими.
В зале стало холоднее – не физически, а так, словно под столом начали таять последние остатки доверия. В воздухе медленно проступало то, что обычно приходит позже: отвращение, стыд, неверие и невозможность отвернуться.
Павел без спешки наклонился к Софье. Его тонкие пальцы с неровными ногтями, слишком аккуратно подстриженными, словно боясь случайной царапины, коснулись края её кофты. Он не рвал и не торопился, стягивая одежду с педантичностью, с какой обычно снимают пыль с музейного экспоната – медленно, по шву.
Ткань зашуршала негромко, но в полной тишине звук показался неуместным, как шёпот в церкви. Павел аккуратно приподнял её руку, проверяя, не помешает ли она. Рука без сопротивления поддалась, тяжёлая, как у манекена. Он сдвинул рукав до локтя, затем дальше, пока кофта не сползла с плеча. Затем то же движение повторилось со второй рукой, с той же бесконечной аккуратностью, будто это была часть сложной процедуры, в которой нельзя ошибиться.
Он сложил кофту пополам, затем ещё раз, и осторожно положил её не на пол, а на металлический поднос у стены, словно вещи Софьи тоже заслуживали уважения. Затем так же неторопливо снял юбку – аккуратно расстегнул пуговицу, слегка потянул за пояс, и ткань почти сама сползла вниз. Он подхватил юбку на лету, сложил тщательно, край к краю, ткань к ткани. Всё это время он не смотрел на Софью – его взгляд ускользал в сторону, в точку вне её тела, куда можно было спрятать собственные глаза.
Нижнего белья он коснулся последним – словно здесь проходила грань, переступать которую не хотел даже он сам. Но и на этот раз жест не дрогнул: белый бюстгальтер был расстёгнут сзади и аккуратно снят с плеч, а тонкие трусики он стянул осторожно, будто боялся, что ткань порвётся от неосторожного прикосновения. Всё он складывал рядом – аккуратно, слоями, словно экспонаты на витрине.
Софья осталась на кушетке обнажённой и неподвижной, и было в этом что—то невыносимо нереальное. Ни стыда, ни попытки защиты, ни малейшего намёка на осознание происходящего. Она выглядела словно манекен, которому подарили дыхание, но забыли вложить душу.
Павел замер, впервые посмотрев на неё прямо. В этом взгляде не было ни желания, ни волнения – скорее тревога человека, который опасается, что увиденное им тело вдруг исчезнет, стоит посмотреть слишком пристально. Но тело не исчезало и продолжало ровно дышать.
Он осторожно коснулся её плеч, затем поясницы, медленно уложил на спину – с той бережностью, с какой укладывают ребёнка спать. Поправил подушку под головой, проверил симметрию и, убедившись, что всё в порядке, встал.
Раздевался Павел без лишних движений, почти машинально, как выполняют ежедневную рутину: спокойно расстегнул рубашку, затем снял брюки, повесил одежду на спинку стула, аккуратно расставил обувь рядом. Нижнее бельё снял последним, неторопливо и методично, будто уже давно знал правильную последовательность.
Он наклонился медленно, с механической точностью, будто его действия диктовались не желанием, а заученной инструкцией. Его колени скользнули по кожаной поверхности кушетки, ладони легли по обе стороны от головы Софьи осторожно, не надавливая. Тело его, хотя и обнажённое, было словно скрыто за внутренним напряжением, не касалось её, а нависало сверху, как объектив камеры перед выбором точки фокуса.