Затем появились Павел и Игорь – не одновременно, но с такой близостью, будто шли по двум параллельным дорожкам, не касаясь друг друга, однако связанные общим направлением. Воздух между ними было тяжело вдыхать. Павел двигался неуверенно, словно не веря, что идёт сам. Под глазами темнели пятна бессонницы, пальцы совершали движения, теребившие пустоту. Он сел на край стула, словно опасаясь, что тот может причинить ему боль. Шов на брюках превратился в спасительную нить, за которую цеплялась его воля.
Игорь, напротив, сел с точностью хирурга перед сложной и необратимой операцией – всё его тело словно подстроилось под момент, когда тишина станет уликой. Прямо и выверенно, будто от его позы зависело, не запищит ли сейчас воздух. Он избегал взгляда Павла не из страха – просто всё его внимание было направлено на пустой участок стены, за которой кончались слова и начиналось необратимое.
Профессор вошёл последним, и дело было не в возрасте, а в весе ожидания, сопровождавшего его шаги. Вместе с ним в комнату вошло ощущение, что сцена уже началась и он в ней – не зритель, а главный персонаж.
Рикошетников двигался с неспешной основательностью, без дряхлости или нарочитой демонстративности – с внутренней точностью, как если бы каждый его шаг был заранее согласован с чем—то большим, чем просто необходимость пройти вперёд. Так идут люди, знающие, что за любым поворотом может открыться край. Взгляд его скользил по присутствующим, но никого не искал. Он точно знал расположение каждого, будто сам заранее разместил их по невидимой схеме: Павел с опущенными плечами, Игорь с каменным лицом, техник у экрана, камера – третий глаз, следящий за всеми одинаково равнодушно. Всё было так, словно комната уже однажды сыграла эту сцену и теперь лишь повторяла её.
Профессор сел в кресло на расстоянии, метрах в пяти от сына, в ту точку зала, где взгляд мог пройти мимо, не зацепившись, где можно было присутствовать, не участвуя. Не рядом, но ровно настолько близко, чтобы быть замеченным. Расстояние между ними измерялось не сантиметрами, а годами, ошибками, молчанием и той секундой, в которой всё стало необратимым. Он не смотрел на сына не из равнодушия, а из страха увидеть.
Тишина сгущалась постепенно, будто заполняя собой углы и вытесняя воздух. Она растекалась между людьми вязко и плотно, словно всё важное уже было сказано взглядами.
Кондиционер гудел, напоминая улей, из которого давно исчезли пчёлы. Протоколы лежали ровно, нетронутые – каждая бумага была похожа на кость, под которой скрывалось нечто тревожное, к чему боялись прикоснуться.
Все хранили молчание, словно по негласному уговору – не от страха или стеснения, а потому что любое слово могло стать лишним, ненужным и даже преступным в этой пепельной тишине.
Даже те, кто обычно прятался за словами, сейчас смотрели в одну точку – туда, где звук ещё не пророс в речь. Каждый слышал лишь своё собственное сбившееся сердце. Частое, неровное дыхание выдавало внутреннее напряжение, шаги звучали не по ламинату, а по зыбкой границе между привычным и тем, что предстоит пережить, не имея права на ошибку или отступление.
Анненков медленно поднялся со стула, не торопясь заговорить. Его движения были точными и сдержанными, словно заранее просчитанными и отрепетированными. Он оглядел зал, задерживаясь взглядом на каждом из присутствующих, будто предупреждая их своим взглядом.
– Следствие, – произнёс он негромко, но достаточно чётко, чтобы не повторять, – подошло к финальной черте.
Профессор очнулся от своей внутренней тишины. Его голос прозвучал глухо, с едва заметной усталостью, которая не рвалась наружу, но всё же проявилась:
– Вы хотите сказать… вы нашли убийцу?
Анненков кивнул, но не спешил отвечать. Как человек, знающий цену словам, он не торопился с ними расплачиваться.
– Да. Но прежде, чем сделать это официальным, мне нужно уточнить несколько деталей.
Анненков подошёл к длинному столу и поставил на него ноутбук. Крышка открылась с сухим щелчком, и в зале повисла новая, техническая тишина, хрупкая и напряжённая, как пауза перед приговором. Все одновременно поняли: сейчас начнётся не разговор – начнётся доказательство, и воздуха в груди у каждого стало меньше.
– Запись получена законно, – сказал Анненков, глядя на экран, а не на слушателей, – с санкции суда, из личного облачного архива Павла Рикошетникова.
В его голосе не было ни давления, ни обвинения – только сухая, точная констатация, похожая на окончательный диагноз, который уже не оспаривают.
Павел вздрогнул от звука собственного имени. Его взгляд метнулся к экрану, зрачки сузились, пальцы сжались на коленях. Он не спрашивал, он уже знал, о чём пойдёт речь.
– Вам знакома эта видеозапись? – ровно спросил Анненков, не меняя позы.
Павел промолчал, но его поднятая голова уже выдавала признание – не в словах, а во всём теле.