Силы его быстро иссякали: дыхание сбивалось, мышцы отказывались подчиняться, суставы ослабли, словно не выдержав порыва, и движения стали вязкими и бессильными. Один из молодых сотрудников перехватил профессора сзади, крепко прижал к себе, и в этот момент всё стихло. Профессор застыл, словно осознав, что дальше не будет ничего – ни удара, ни возмездия, ни даже последнего слова. Только невыносимое осознание медленно заполняло его изнутри, как кислота, растворяя остатки прежней жизни.
Он тяжело сел на пол, словно внутри сломался не позвоночник, а вся его жизнь. Опустился так, будто внутри погас источник всякого движения, будто он потерял и цель, и оправдание, и даже злобу на медленно разваливающийся мир. Сел, не поднимая рук и не вскидывая головы. Волосы были взъерошены, пиджак перекошен, галстук сбит набок. Его дыхание хрипело, как у перегретого мотора, готового заглохнуть.
Он смотрел мимо, не отстранённо, а с безжизненной неподвижностью человека, чей взгляд больше не способен цепляться за предметы. Не на Павла, не на экран, не на окружающих – взгляд был направлен в пустоту, где кончаются объяснения и остаётся только молчаливое принятие неизбежного.
В этом взгляде не было ни прощения, ни вопроса – лишь тишина и медленно врастающее осознание, что всё уже случилось.
Игорь поднялся почти бесшумно. В его движении не было тревоги или явного намерения, лишь внутренняя плотность человека, в котором не осталось слов, только последняя строка. Пальцы отпустили колени, тело оторвалось от стула без усилия, будто он не встал, а скользнул в воздухе. Голова его чуть наклонена вперёд, плечи напряжены, но не подняты. В зале замерло не только движение – замерло дыхание.
Он двигался неторопливо, каждый шаг отмерялся, словно дозировка: не переборщить, не промахнуться, не оставить себе права на ошибку. Глаза сузились, взгляд стал острым, как лезвие, челюсть сжалась так, что напряглись виски. Он шёл подобно пуле, которая ещё не вылетела, но уже знает свою цель.
Подойдя вплотную, Игорь не замахнулся и не предупредил. Просто резко сократилось плечо, и раздался плотный, мясной звук удара – кулак врезался в челюсть Павла не как агрессия, а как точка, поставленная в конце приговора.
Павел отлетел вбок, ударился о край стула и попытался сгруппироваться, но не успел. Рука соскользнула по полу беспомощно, словно бумага. На губах выступила густая тёмная кровь с металлическим привкусом. Лицо его перекосило не от боли – от безмолвного шока и непонимания.
Он попытался подняться, одной рукой потянувшись к опоре, другой закрывая лицо, будто пытаясь спрятать его от зала. Колени его не держали; он осел, опираясь на локоть, и так и остался на полу – тёплым пятном на холодном паркете.
Игорь не остановился: шагнул вперёд, наклонился, схватил Павла за ворот пиджака и резко дёрнул вверх – не человека, а ошибку, которую необходимо было вырвать из пространства. Когда тот, едва держась на ногах, начал осознавать происходящее, лаборант коротко и точно ударил его кулаком в живот с такой силой, что Павел согнулся пополам, издав хриплый звук, похожий на спущенный мех.
Не дав упасть, Игорь перехватил его за волосы, рывком поднял голову вверх. Их взгляды не встретились – Павел уже не видел, а только моргал от боли и страха. Следующий удар коленом пришёлся точно в челюсть; послышался негромкий, но узнаваемый хруст, похожий на треск крышки гроба.
После этого Игорь замер, опустив руки. Он не дрожал, не тяжело дышал и не отводил взгляда. Внутри него больше не оставалось ничего, что требовало бы выхода: ни раскаяния, ни гнева – только сухая, выжженная ясность.
Полицейские отреагировали совсем не мгновенно, а лишь когда все свершилось: один схватил Игоря сзади, другой быстро заломил ему руки за спину. Он не сопротивлялся, лишь коротко кивнул, будто хотел подтвердить правильность происходящего – это должно было случиться.
В зале наступила пауза – не тишина, а отступление. Люди невольно сделали шаг назад, как при виде огня. Воздух стал плотным и почти влажным от напряжения.
Этот удар не был вспышкой паники или бессилия – он стал воплощением тщательно взвешенного решения, спрессованным и выдержанным, словно прицельный выстрел, которого ждали слишком долго.
Когда полицейские ослабили хватку, не размыкая оцепления, Игорь не возражал. Его молча отвели и усадили на стул в противоположном конце зала. Он сел ровно, не глядя ни на Павла, ни на остальных. В этом не было ни унижения, ни покорности – лишь завершённость действия, после которого можно было просто находиться в пространстве, не произнося лишних слов.
Павел сидел на полу, сжавшись, с кровавым пятном на подбородке. В этом углу он выглядел не как обвиняемый, а как человек, застигнутый на месте преступления без оружия, но с уликами под ногтями. Он замер, словно выбирая между молчанием и словами, и выбрал худшее: