– Это всё… – начал он слишком быстро, будто заранее репетировал. – Это всё не так, как вы видите! Это не то, что вы подумали! Вы вырвали это из контекста! Это просто фрагмент! Один—единственный момент, и вы построили на нём весь свой суд!
Голос его срывался вверх, звучал хрипло и неуверенно, взгляд метался, не задерживаясь ни на ком, движения стали угловатыми, словно тело не поспевало за паникой.
– Мы были вместе, понимаете? Вместе! Не случайно, не под давлением! Это длилось долго, было осознанно! Она знала! Она хотела! Всё происходило по обоюдному согласию! Просто она была… Она казалась отстранённой, но всегда была такой – тихой, задумчивой! Это её манера! Вы не знали её так, как знал я!
Он говорил быстро, сбивчиво, будто пытался опередить невысказанное возражение:
– Я любил её, правда. Это была настоящая близость. Мы проводили вечера вдвоём, и она сама оставалась, сама искала тепла – не отца, не руководителя, а от меня. Мы читали, обсуждали, иногда просто молчали, и это было по—настоящему! А вы всё перечёркиваете вот этим! – он махнул рукой в сторону экрана, избегая взгляда на него. – Это лишь фрагмент! Там не видно, что было до! Не слышно слов!
Павел запнулся, резко вздохнул и продолжил уже тише, доверительно:
– Она говорила, что чувствует ко мне что—то, что я для неё особенный. Да, она не всегда это проявляла, но разве не все такие? Она не умела говорить, но я видел это в её глазах…
Он резко взглянул на зал, и лицо его исказилось болью:
– А вы? Думаете, я насильник? Что я просто взял и… – он осёкся. – Да что вы вообще знаете?! Вы не знали её! Не разговаривали так, как я! Не были рядом, когда она плакала, когда у неё тряслись руки после капсулы! Я держал её за руку, давал ей чай! Я был единственным, кто был с ней по—человечески!
Павел снова вскинул руки – отчаянно, театрально:
– Да, на видео она молчит, лежит, не шевелится. Но она часто была такой после процедур! Просто отдыхала! Она всегда говорила: «Побудь рядом». И я был рядом! Как и тогда. Я сделал всё нежно, осторожно, я даже подушку поправил ей!
Он закашлялся, хрипло потёр рот тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке:
– Я… Я не хотел ничего плохого!
Его глаза округлились, он теперь смотрел снизу вверх на стоящих, сидящих, молчащих. Никто не кивнул и не моргнул, и он начал сжиматься, говорить быстрее, захлёбываясь:
– Думаете, я монстр? Что воспользовался ею, просто потому что она не сказала «нет»? Но она и не говорила «да» – потому что не надо было! У нас всё уже было ясно! Потому что мы… потому что я… – он сник всего на миг и снова взорвался: – Вы всё разрушили! Одной записью, одной секундой! Где остальное? Где вечер до этого? Где разговор, где смех? Где она, уткнувшаяся в мой рукав? Где я, читающий ей? Почему вы это не показываете?! Потому что вам удобно вырвать кусок и устроить суд!
Он перешёл на шёпот; голос его осип, но не стихал:
– Я просто хотел быть с ней. Хоть кем—то, хоть один раз, чтобы кто—то смотрел на меня не как на придаток отца. Чтобы кто—то говорил со мной, как с равным. Она могла. Я был нужен ей. Я клялся, что, если она скажет «нет» – уйду. Но она не сказала. Значит, это было «да». Так?
Он поднял глаза, но в зале была только холодная тишина, как в морге. Ответа не было – ни от одного из присутствующих.
Тишина после последнего выкрика Павла была не просто паузой, а остановкой, в которой каждый ждал следующего слова. Зал замер, как при записи: никто не двигался, никто не вмешивался, понимая, что дальше последует уже не эмоция, а сухое изложение необратимого.
Анненков медленно выпрямился – спокойно и уверенно, как человек, точно знающий порядок своих действий. Он чуть приподнял подбородок и оглядел зал: сперва тех, кто отстранился, затем Рикошетникова – на долю секунды дольше остальных, и, наконец, Павла. Не с осуждением и не с жалостью, а так, как смотрят на человека, в котором закончился человек.
Голос прозвучал негромко, но ясно – комната будто подстроилась под его звучание:
– Прошу тишины.
Никто не пошевелился, даже дыхание, казалось, застыло. Слова следователя прозвучали не просьбой – приказом.
Анненков медленно отошёл от стола, не глядя на экран, не проверяя застывший кадр. Подтверждений не требовалось – всё необходимое было уже зафиксировано и сохранено.
– Следствие располагает заключением, – начал он, и каждое слово прозвучало как зачитанная выдержка из уголовного дела, – подтверждённым, согласованным и составленным по видеозаписи с привлечением специалистов высшей категории.
Павел не поднимал головы. Он сидел так, будто собственный вес оказался непосильным. Пальцы нервно сцеплялись и расплетались, тщетно пытаясь найти жест, который не приходил.
– Согласно заключению, поведение потерпевшей на записи не оставляет сомнений, – продолжил Анненков ровно. – В момент съёмки она находилась в состоянии, исключающем сознательное согласие.
Он сделал паузу на два удара сердца, но никто не нарушил тишину.