– Заключение составлено экспертной группой, – вновь заговорил он. – В неё вошли специалисты судебной медицины, нейрофизиологии и психофармакологии. Анализ проводился с перекрёстной проверкой, без упрощений и предположений – исключительно в рамках подтверждённых медицинских параметров и экспертных наблюдений.
Анненков спокойно обвёл зал взглядом. Никто не посмотрел ему в глаза – и он не настаивал. Его слова звучали не для публики, а по требованию процедуры: сухо, чётко, вне зависимости от реакции.
– На записи зафиксированы явные признаки изменённого сознания: отсутствие фокусировки взгляда, утрата мышечного тонуса, вялость конечностей и отсутствие реакции на внешние раздражители. Полностью отсутствует моторный отклик, речевая и поведенческая активность – ни контакта, ни реакции, ни слов. Все признаки запротоколированы и подтверждены экспертами.
Он стоял спокойно, руки за спиной, плечи ровные – ни одного лишнего жеста, никакого нажима.
– Это не гипотеза и не предположение, – подчеркнул он. – Это официально установленный медицинский факт, подтверждённый подписью экспертов и приобщённый к делу. В окончательном выводе указано: потерпевшая находилась под воздействием гипнотической индукции, – продолжил Анненков уже без документов в руках. – Состояние транса было устойчивым и глубоким, исключающим осознанный выбор и принятие решений.
Его взгляд остановился на Павле и задержался.
– Вы, Павел Вениаминович, заведуете лабораторией гипноза и полностью владеете соответствующей техникой. Следовательно, совокупность данных позволяет утверждать: потерпевшая была изнасилована в состоянии, искусственно вызванном вами.
Павел наклонился вперёд, будто слова окончательно сломили его. Локти упёрлись в колени, пальцы безвольно сцепились. Он не шевелился и смотрел в пол, словно в яму. Теперь он был не частью сцены, а её фоном, мебелью.
Вениамин Степанович стоял у окна, слегка повернувшись к происходящему, но смотрел в сторону. Он напоминал человека, уже знавшего приговор заранее. Лишь пальцы его слегка побелели, вцепившись в подоконник.
В зале никто не возразил, не задал вопроса. Возражений не было, потому что голос Анненкова звучал не обвинением, а окончательным диагнозом, в котором нет места эмоциям – только неизбежная точка.
В комнате наступила тишина – не обычная, следующая за шумом, а густая и плотная. Воздух перестал двигаться, дыхание стало осторожным, словно звуки здесь расходовали с опаской. Эта тишина не давала укрыться, она фиксировала каждого, запоминая молчание поимённо.
Техник поднял планшет осторожно – не прибор, а свидетельство. Он не ждал разрешения, но лишь после едва заметного кивка Анненкова подтвердил готовность взглядом и включил финальную запись. Всё происходило молча, без комментариев и вмешательства, как подобает моменту, фиксирующему не обсуждение, а факт.
На экране вновь появилась лаборатория – та же комната, тот же свет, но теперь кадр был пуст. Софья лежала на кушетке, полунакрытая пледом. Павел сидел рядом уже одетый, сгорбившись, опустив голову. Камера фиксировала их неподвижность, и теперь она казалась самой пугающей: не смерть, не страсть – просто полная, абсолютная тишина.
Через несколько секунд Павел осторожно встал, поправил плед на теле девушки, коснулся её лба, словно проверяя температуру. Затем выключил свет, вышел из кадра, оставив пустое пространство, похожее на сцену после спектакля, где невозможны аплодисменты.
В комнате никто не произнёс ни слова. Кто—то медленно опустил взгляд, кто—то задержал дыхание, будто не готов был вернуться в реальность. Даже нейтральные фигуры – полицейские, техник, сотрудники прокуратуры – застыли с одинаковым выражением лица: не осуждение и не сочувствие, а глухое, молчаливое знание, не нуждающееся в словах.
Анненков слегка наклонил голову – не жестом, а непроизвольной реакцией на завершившееся действие. Даже он, привыкший к фактам, выглядел сейчас не следователем, а свидетелем чего—то, выходящего за рамки объяснимого. Не потому, что было неясно, что произошло – а потому, что слишком ясно.
Павел по—прежнему сидел на краю кресла. Он не менял позы, не двигался, даже не поднимал головы. Ладони сцеплены между колен, спина напряжена, удерживая позу не от усилия, а от неспособности её изменить. Так сидят те, кто уже не участвует, не ждёт и не реагирует – он не прятался, он просто перестал быть частью происходящего.
То, что творилось вокруг, касалось его постольку—поскольку. Он уже был за чертой. Его взгляд застыл внутри – возможно, на какой—то фразе или образе, ставшем границей, за которой всё разломилось. Но лицо его не отражало ни борьбы, ни мысли – только застой, как в комнате, где погас свет, но никто так и не вернулся его включить.
Рикошетников стоял в нескольких шагах у книжного шкафа, касаясь рукой полки, словно ища опору. Он не смотрел ни на Павла, ни на Анненкова, ни на тех, кто заполнял комнату молчанием и бумагами. Взгляд его скользил, не цепляясь ни за что. Он будто проверял своё присутствие – остался ли он здесь или уже отделился, растворился, исчез.