Профессор не торопился. Он не сжимал кулаков, не прикусывал губы, просто стоял рядом с уже необратимым. Иногда его взгляд перемещался от полки к стене, от стены к окну, нигде не задерживаясь. Подбородок прямой, плечи ровные, но внутри происходило что—то иное – не буря, а обрушение.
Между ними не было диалога, даже намёка на разговор. Ни вопроса, ни ответа, ни попытки восполнить пустоту. Слова остались в прошлом, среди уже проигранных сцен. Тишина стала не паузой, а средой существования – не отсутствием звуков, а фактом.
В этой тишине связь между отцом и сыном – научная, кровная, бытовая – окончательно распалась. Не громко, не взрывом, а оседанием, словно пыль после обрушения стены: медленно, беззвучно, неотвратимо.
В помещении стояла та особенная тишина, которая возникает не после грома, а до него – глухая, настороженная, с привкусом пыли и чего—то недосказанного. Она не несла уюта и не располагала к диалогу. Просто висела в воздухе, словно перед грозой – плотная и вязкая, пропитанная сыростью и нехваткой объяснений. В ней ничего не двигалось, но явно что—то назревало. Атмосфера напоминала ожидание формальной процедуры в деловом кабинете, когда все понимают: разговор будет важный, хоть и не начался.
Свет от потолочных ламп ложился без теней – плоско, больнично, как в морге, где случайностям нет места. Анненков стоял у длинного стола, за которым уже никто не совещался, и молча кивнул дежурному. Тот спокойно вышел – шаг его был уверен и точен, каким бывает у человека, привыкшего к распорядку.
Дверь скрипнула негромко – не театрально, а буднично, словно кто—то опаздывал на чай. В проёме появилась женщина лет шестидесяти: невысокая, сутулая, с лицом, ещё не забывшим тепло и доброту. Волосы аккуратно собраны в тугой пучок, руки сцеплены у груди – не в молитве, а в напряжении. За ней следовал молчаливый офицер, похожий на чужую тень, приставленную охранять её страх.
Женщина избегала смотреть на присутствующих. Её взгляд блуждал в стороне, словно она искала в стене трещину, куда можно было бы спрятаться.
Анненков жестом пригласил её сесть. Она подошла и присела неуклюже, будто не на стул, а на приговор. В руках женщина сжимала выцветший платок с тонкой вышивкой, давно утративший способность утешать.
– Вы можете говорить спокойно, – произнёс Анненков ровно, без холодности. – Здесь вам ничто не угрожает. Всё, что вы скажете, останется между нами и законом.
Она не сразу кивнула. Сначала вдохнула – не воздух, а разрешение говорить, – и лишь потом подняла глаза. В её взгляде не было решимости, но и страха уже не было – только необходимость.
– Я… я всё слышала. Тогда утром, когда убиралась на втором этаже, – голос её звучал тонко, но уверенно, словно она давно сказала это сама себе, а сейчас просто повторяла.
Анненков ждал терпеливо. Он знал: иногда важное начинается с паузы.
– Только, пожалуйста… – женщина впервые посмотрела прямо, словно боясь остаться неуслышанной. – Со мной ведь ничего не будет? Я не из злобы. Просто совесть…
– Вам будет обеспечена защита, – ответил он твёрдо. – До последнего вашего слова.
Она вновь кивнула, и губы её беззвучно повторили что—то – возможно, то самое «последнее слово». Затем глубоко вдохнула, словно собирая остатки решимости, и сжала платок так, что ткань окончательно сбилась в узел. В комнате вновь наступила тишина. Никто не шевелился и не перебивал, все ждали, когда она продолжит.
– Я расскажу всё, – голос её обрёл прямоту. – Только выслушайте до конца, не перебивая. Мне так проще – когда никто не смотрит в глаза.
Анненков слегка наклонился вперёд, выражая готовность слушать. Остальные – полицейские, техник, прокурорские и молчаливый молодой лейтенант ФСБ – замерли, словно стали зрителями спектакля, зная, что актриса на сцене произносит финальные реплики.
И женщина заговорила. Каждое слово произносилось осторожно, будто шаг по хрупкому льду. Она говорила неторопливо и чётко, с точностью тех, кто не врёт и не фантазирует. Память её работала не как хроника, а как чувство вины, и вспоминала она не события, а состояния – слова, прилипшие к воздуху, словно мокрые листья.
Когда прозвучало имя Софьи, её голос едва заметно дрогнул. Не от страха, а от невозможности принять, что это имя больше не откликнется в реальности. Оно осталось лишь в воспоминаниях, произносимое только в её рассказе.
Женщина говорила всё увереннее. Её голос стал крепче, в нём не было обвинения или торжества – просто она доводила начатое до конца. Взгляд её был устремлён не на людей вокруг, а чуть в сторону, будто обращалась она сама к себе, подтверждая правильность принятого решения.
– Я поднималась с первого этажа: там завершили сервировку, и мне поручили проверить ковровую дорожку перед библиотекой. Шла по коридору, дверь оказалась слегка приоткрыта. Я не собиралась подслушивать, но пройти мимо оказалось невозможно.
Анненков не перебивал, сидел почти неподвижно. Только сдвиг листа бумаги на столе выдавал, что он продолжает записывать.