– Дневник передан прокуратуре. Цифровая подпись соответствует исходным метаданным. Мы подтвердили принадлежность IP—адреса. Подтвердили дату отправки. Подтвердили содержание. Это не интерпретация. Это – данные.
Он стоял спокойно. Даже дыхание его стало едва заметным.
– И теперь каждый, кто знал Оксану, понимает: она умерла не потому, что пришло время. Она умерла потому, что перешла дорогу тем, кто считал, что времени у них – больше, чем у остальных.
– Подождите Иван Сергеевич, – резко произнёс голос из зала.
Он не прозвучал громко, но остановил всё. Люди обернулись мгновенно, не по цепочке взглядов – инстинктивно. Из глубины поднялся Гаврилов. Его уже знали. Он не нуждался в представлении. Он не вышел – он вмешался.
Подошёл к столу, в руке та самая чёрная папка, с которой он, казалось, никогда не расставался. Его походка была прямой, точной, с той особенностью, которая встречается только у людей, привыкших, что их не перебивают.
Он положил папку на край стола и посмотрел на профессора – спокойно, хищно, как человек, который знает не только, что будет сказано, но и как это будет воспринято.
– Вас называли человеком эпохи, профессор. Человеком, за которым шла наука, за которым шло государство. Лауреат Нобелевской премии, признанный интеллектуальный ориентир, чьё имя многие годы оставалось вне критики и сомнений. Но с этого момента – только фигурант.
Он слегка наклонил голову, не иронично – скорее как признание масштаба. Но в следующей фразе уже прозвучало то, что разрушало это признание.
– Мы долго не верили, что фигура с таким резонансом может оказаться связана с чем—то… неэтичным. Но у каждого мифа есть своя цена. И наша работа – не служить мифам, а отделять конструкцию от сути. Иллюзию – от факта.
Он положил папку на стол. Расстегнул молнию. Извлёк несколько листов – распечатки, копии, вложения. Пронумерованные, прошитые. Повернул их к лицу профессора. Не к публике. Только к тому, кто сидел напротив.
– Мы изучили всё. Не только публикации, не только стенограммы. Мы прошли через черновики. Через внутренние документы, которые не должны были попасть в архив. Обширную переписку, рабочие пометки на черновиках, а также метаданные, указывающие на авторов исходных файлов и дату создания каждой версии. Мы восстановили цепочки передач информации, инициаторов, первичных авторов, порядок доступа. И пришли к выводу: большинство фундаментальных разработок, принесших вам славу, не принадлежат вам.
Он не повышал голоса. Он не подчеркивал. Он просто шёл по пунктам.
– Мы говорим не о разовом заимствовании. Не о переработке чужих наработок. Мы говорим о многолетней, системной фальсификации авторства. О практике, ставшей для вас нормой.
В зале по—прежнему никто не шевелился. Но тишина уже была другой. Не удивление – фиксация.
Профессор не сделал ни одного движения. Только пальцы медленно, почти неощутимо сжались на подлокотнике кресла, как будто хотели что—то сохранить, пока ещё не отняли всё.
– И началось это задолго до того, как вы стали всемирно известным, – продолжил Гаврилов. – Самый фундаментальный из ваших прорывов – метод переноса сознания в тело сновидения – принадлежит не вам.
Он перевёл взгляд на бумаги. Постучал по ним ногтем.
– Мы нашли весь массив подтверждающих материалов: от первичных договоров и черновиков, до стенограмм переговоров, электронной переписки и авторских комментариев, сделанных в процессе доработки исходных текстов. Авторство, зафиксированное на ранних этапах, с последующей подменой имени в готовом материале. Мы нашли исходные версии протоколов, в которых сначала значилась другая подпись. Мы восстановили всю цепочку.
Он сделал паузу. Посмотрел на Анненкова, потом – снова на профессора. Голос его не изменился, но в нём теперь была не просто строгость. Там был диагноз.
– Это не догадки. Это факты. Они подтверждены по всем каналам. Миф, который вы строили столько лет, трещит по швам, профессор. И вы знаете это лучше, чем кто—либо в этом зале.
После паузы Гаврилов не сразу заговорил. Он перевёл взгляд с профессора на бумаги, потом – на Анненкова, будто на секунду проверяя, все ли присутствующие поняли, куда ведёт сказанное. И только затем продолжил, уже другим тоном – не суровым, а точным, почти хирургическим. Как человек, который не обвиняет, а ставит диагноз после вскрытия.
– Истинным автором того, что вы сейчас называете методикой Рикошетникова, была совсем другая фигура. Марианна Зарайская. Молодая учёная, двадцать два года, выпускница кафедры нейропсихофизиологии. Пришла в НИИСно по рекомендации Родиона Михайловича, который знал её мать. Вежливая, сдержанная, с трудом переносила публичные выступления. Умна до неловкости. В её записях – та самая идея. Не только в зародыше, не в гипотезе, а уже в работающем протоколе.
Он листал бумаги на столе, не предлагая их никому. Всё, что нужно, уже было произнесено. Зал слушал.