– Она не искала признания. В отчётах нигде не значится просьба о грантах, о премиях, даже о повышении ставки. Всё, что её интересовало, – чистота логики. Проверяемость. Повторяемость результата. В лаборатории она работала в одиночку, поздними вечерами. Именно тогда ею была зафиксирована первая успешная загрузка когнитивной матрицы в модель сна с удержанием структуры «я». Это не теория. У нас есть исходные скриншоты, логи, зафиксированные контрольные измерения. На всех – её имя.
Профессор всё ещё не двигался, но напряжение на лице уже не скрывалось – теперь оно было заметно не только в пальцах, сжимающих кресло, но и в челюсти, и в зрачках, и в том, как он напрягал подбородок, будто хотел сдержать что—то внутри.
– Именно в этот момент, – продолжал Гаврилов, – вы, профессор, по имеющимся данным, впервые заинтересовались Марианной. Не как исследователем, способным развивать её собственное направление, а как инструментом, через который можно было получить результат быстрее, тише и без конкуренции. Но дело было в другом человеке. В Родионе Михайловиче.
Он сделал короткую паузу.
– Родион Михайлович был близок с матерью Зарайской. Старое дело. Сложное. Мы не лезем в частную жизнь, но факт остаётся: он воспринимал Марианну как крестницу. Как ребёнка, за которого был в ответе. Вы это знали. И использовали.
Гаврилов посмотрел в сторону профессора, уже не задавая вопроса. Это не требовало реакции.
– Мы восстановили, как именно это происходило. Вы убеждали Родиона, что девочке – да, именно так вы её называли – будет трудно. Что в научной среде молодой женщине из провинции, без защиты и имени, никто не поверит. Что единственный способ сохранить её труд – это представить его как ваш. Вы пообещали, что будете рядом. Что включите её позже. Что всё оформим, когда «система примет». И Родион – поверил. Он убедил Марианну подписать отказ от авторства. Она не спорила. У неё были другие ориентиры.
В зале слышно было только дыхание. Длинное, медленное. Люди не смотрели друг на друга. Слушали. И каждый понимал: это не просто история. Это – скелет, вокруг которого строилась живая ткань.
– Как только результаты были опубликованы, – продолжил Гаврилов, – Зарайскую отстранили. Формально – по решению руководства. Неопределённость формулировок. По сути – вытолкнули. Её личные материалы исчезли из архива. В лабораторных журналах – другой почерк. В статьях – другое имя. В пресс—релизах – ваше. Деньги пошли, предложения начались. Имя Зарайской не фигурировало ни в одном отчёте, ни в сопровождающих документах, ни в открытых материалах, сопровождающих публикацию. Не было ссылок, устных благодарностей, даже формального упоминания на слайде презентации. Её вычеркнули полностью, как будто она никогда не существовала.
Он сделал полшага назад, не из желания соблюсти дистанцию, а чтобы очертить границу между предыдущими фактами и тем, что следовало озвучить дальше – более глубоким, более разрушительным по сути.
– Девушка уехала. О ней долго ничего не слышали. Только через два года, когда конкуренты вашего института, отслеживая патенты, увидели совпадение логик, они нашли её – в закрытой группе независимых исследователей, работающих на частные средства. Зарайская не писала писем, не выдвигала претензий, не возвращалась к прошлому. Она просто продолжала работать – с тем же упрямым, тихим усердием, с которым начинала всё это в НИИСно. Когда её заметили, не обсуждая условий, они предложили ей место, и она согласилась. Именно с этого момента всё приняло другой оборот.
Гаврилов медленно перевернул страницу.
– Родион Михайлович, узнав о её возвращении в науку, попытался убедить вас признать ошибку. Он просил вас хотя бы частично восстановить справедливость: вернуть имя в публикации, обозначить соавторство, подтвердить, что идея принадлежала не только вам. Но вы отказались, даже не пытаясь смягчить формулировку. В материалах зафиксирована ваша позиция: «если раскроется, рухнет всё». Тогда Родион начал действовать иначе. Сначала писал личные обращения – неофициально, почти в форме покаяния. Потом были встречи – с коллегами, с бывшими студентами, с людьми, которые могли повлиять на ситуацию. Постепенно он начал передавать сведения тем, кто стоял по другую сторону научного поля. Сперва это были отдельные фразы, намёки, фрагменты рабочих протоколов. Затем – более чёткие технические выкладки, доступ к черновикам, внутренние отчёты. Всё это он передавал через подставные адреса, оформленные на несуществующих лиц, используя сторонние ресурсы и непрямые маршруты. Информация уходила к конкурентам Рикошетникова – не мгновенно и не шумно, а как вода, просачивающаяся сквозь бетон. Со временем это приобрело устойчивую форму. Не всплеск. Не жест отчаяния. А продуманная, последовательная работа по возвращению того, что когда—то было отнято. Не из мести, а из чувства внутренней обязанности. Родион действовал не с агрессией, а с той целенаправленной настойчивостью, которая возникает, когда человек больше не может молчать.