Он провёл взглядом по залу – не ища сочувствия и не проверяя реакцию. Прежде чем остановиться на фигуре профессора. В этом взгляде не было вызова. Только усталость.
– Не больше, чем вы, профессор.
Слова прозвучали негромко, но в этом помещении, насыщенном ожиданием, они прозвучали особенно чётко. Без украшений. Без защиты.
– Я принимал участие, – продолжил он. – Я знал, на что иду. Меня не обманывали, не вынуждали. Я делал это сам. Хотел вырваться из этой серой лабораторной пыли, хотел быть не просто статистом в чьей—то великой биографии.
Он чуть перевёл дыхание. Не вздох – подготовка к следующей фразе.
– Я хотел денег. Хотел, чтобы хватало не только на транспорт и бутерброды. Хотел, чтобы Софья увидела во мне не ассистента с замаранным халатом и синими кругами под глазами, а мужчину. Партнёра. Того, с кем можно строить не гипотезу – жизнь.
Его голос не дрожал. В нём не было ни пафоса, ни эмоциональных пиков. Только ровная, тяжёлая поступь слов, будто каждое из них он носил внутри долго, и теперь отпускал – по одному.
– Я не оправдываюсь.
Он сделал паузу. Словно дал возможность комнате впитать уже сказанное.
– Я не лучше вас, профессор. Но и вы – не лучше меня. Мы оба думали, что действуем ради дела. Только вы прикрывались формулами, а я – мечтой. Вы говорили о вечности, а я – о будущем, которое просто не наступило.
Он не смотрел на Гаврилова, на прокурора, на остальных. Только на Рикошетникова. Без ненависти. Без надежды. Как смотрят на старый портрет, в который вложено слишком многое, чтобы просто сжечь.
– Я знал, что Родион играет свою партию. Я понимал, что использован. Но мне казалось, что, если хоть часть того, что было ей отнято, вернётся – я буду частью этого возвращения.
Он чуть опустил голову. Не в жесте вины. В жесте ясности.
– Я потерял Софью задолго до того, как понял, что её уже не вернуть. И всё, что оставалось – это попытка сделать что—то правильное, пусть даже неправильными руками.
Осанка осталась прямой. Он не каялся. Он не просил прощения. Он не искал снисхождения. Просто закончил.
– Мне не нужна снисходительность. Я знал, что делал.
Последняя фраза повисла в воздухе не как эффект – как точка. Ни больше, ни меньше. После неё говорить было не нужно. Не потому, что нечего, а потому, что всё уже было сказано.
Игорь сел, но едва коснулся стула, как его окликнул Гаврилов:
– Расскажите, как Родион Михайлович убедил вас работать на конкурентов профессора.
Тот поднял глаза, и на лице его появилось что—то вроде усмешки – не дерзкой, а почти беспомощной. Он выпрямился, потянул воздух, словно запуская давно остановившийся механизм.
– Это не была великая идея или высокий смысл. Всё было куда проще. Я сидел у себя в кабинете, с распухшим счётом за коммуналку, с чёрной полосой на банковской карте и письмом от отца, в котором он в очередной раз спрашивал, когда я наконец заработаю как взрослый человек. Родион подошёл, сел рядом. Без лишних вступлений. Сказал: "Хочешь денег – могу помочь". Я сначала подумал, что это какая—то проверка. Он кивнул на серверную: "У тебя же есть доступ к архиву. Папки с именами тебе ни о чём не скажут. Но есть люди, которые готовы за них заплатить". Я спросил, кому. Он ответил: «Тем, кто умеет ценить интеллект без лишнего пафоса».
Гаврилов не перебивал, не кивал. Он просто ждал, и Игорь продолжил, уже увереннее:
– Он не говорил о Зарайской. Не упоминал справедливость. Всё подавалось иначе – как часть взаимной выгоды. Я помогу, а он обеспечит связь. За каждую переданную копию – фиксированная сумма. Она приходила на карту под видом выплат за консультационные услуги. Там были суммы, которые я в НИИСно заработал бы за три месяца. Я не задавал вопросов. Родион тоже. Ему нужно было, чтобы всё шло тихо. Мне – чтобы деньги приходили.
Он замолчал, на мгновение прикрыв глаза. Потом открыл и закончил:
– Я не знал, к кому именно всё уходит. Мне это не было важно. Тогда. Главное было – вырваться, накопить, вырасти в её глазах. Сейчас понимаю: всё это было искажено с самого начала. Но тогда это казалось шансом. И Родион этот шанс продал мне так, как продают воздух людям в пустыне.
Анненков не смотрел в зал. Он говорил спокойно и почти отрешённо, словно обращался не к людям, а к тишине, поселившейся в гостиной после последнего откровенного разговора.
– Запись сделала Оксана. В дневнике. В тот вечер, проходя по коридору, она услышала голоса. Остановилась у приоткрытой двери – не намеренно, а узнав знакомые интонации. Родион Михайлович и профессор разговаривали в гостиной. Свет был приглушённым, и оба сидели неподвижно. По её словам, это была не ссора и даже не спор, а нечто более тревожное: будто два старика делили между собой не мнение, а общее прошлое.
Анненков умолк ненадолго – не ради эффекта, а потому что следующие слова требовали абсолютной точности.