Голос Анненкова звучал сдержанно, но слова ударяли, как пули по кости:
– Софья поняла случившееся не сразу. Лишь спустя несколько недель её начали мучить ночные кошмары и странные телесные ощущения, которые она не могла объяснить. Позже она вспомнила всё и решила обратиться в полицию. Но Павел вновь ввёл её в гипноз и заложил триггер. Мы не знаем точно, что сработало – слово, жест или образ, но эффект оказался смертельным. Павел внедрил в неё команду самоуничтожения, тщательно замаскированную под исследовательский эксперимент. Когда наступил подходящий момент, команда была выполнена с абсолютной точностью и без внешних следов насилия. И когда Софья вышла на сцену, чтобы поздравить профессора, этот триггер был активирован.
Возможно, прозвучало слово, возможно, был жест – нам неизвестно, но результат оказался необратимым: всё произошло мгновенно, почти беззвучно, с той пугающей точностью, с которой срабатывает идеально выверенная ловушка. Окружающим показалось, будто Софья просто потеряла сознание – мягко и почти изящно. Но это была не естественная смерть, а казнь – тщательно подготовленная программа самоуничтожения.
Анненков сделал шаг вперёд. Теперь он стоял там, где его голос становился воздухом.
Следователь поднял глаза:
– Три смерти, связанные одной цепью. Каждый убивал не потому, что хотел, а потому что не видел другого способа остаться в живых.
Он замолчал не потому, что всё уже было сказано – просто дальнейшие слова стали лишними. Всё остальное было написано на лицах слушавших – тяжёлое, безысходное и окончательное понимание произошедшего.
Анненков не успел даже выдохнуть – его прервал профессор. Сначала тихим шорохом одежды, потом резким, почти театральным движением в кресле. Вениамин поднялся, неспеша расправляя плечи, словно собирался произнести давно заученную речь, отточенную до запятых и пауз.
Он взглянул на следователя с холодом – не злым, не раздражённым, а равнодушным, будто перед ним была не личность, а небрежно написанная статья. Затем медленно и внимательно оглядел зал, задерживаясь на лицах, оценивая каждого: кто испугался, кто удивился, а кто до сих пор не понял, во что ввязался. Взгляд был не просто надменным, а пронизывающим и неприятным, будто человек внезапно оказался на сцене, забыв слова своей роли.
– Вы, Анненков, читаете мне здесь морали, – произнёс профессор ровно, чётко, почти скучающе. – Подводите итоги, расставляете акценты, выводите поучения, словно учитель у школьной доски. Думаете, вы уловили суть происходящего?
Пауза, которую он сделал, казалась бесконечной и вязкой. Потом его голос прозвучал снова – чуть громче, с явной насмешкой:
– Вы вообще осознаёте, где сейчас находитесь? Все эти расследования, выводы, нравоучения – всего лишь пыль. Вы даже не представляете, насколько далеки от настоящего смысла. От того, что здесь на самом деле происходит. От того, что значит этот момент – не для вас, а для меня.
Профессор привычным жестом поправил пиджак – спокойно, без суеты, словно заранее знал каждое своё слово и движение. Его невозможно было сбить с пути, по которому он шёл уже слишком долго.
– Вы считаете, что я просто преступник, которого вы загнали в угол? Что я фигура на вашей шахматной доске? – его улыбка стала ещё холоднее и острее. – Ошибаетесь. Это вы фигуры, а я – шахматист. Моя партия идёт совершенно в другом месте. Здесь – лишь её отголоски, тени и ничего больше.
Он замолчал, и наступила тишина – не обычная пауза, а густая, ощутимая телом, в которой можно было услышать биение сердец и тихий шелест дыхания. Никто не шевелился, чувствуя, как приближается нечто окончательное, неизбежное, страшное.
Рикошетников неторопливо сунул руку во внутренний карман и достал маленькую коробочку. Он даже не посмотрел на неё, словно точно знал, что она там. Медленно поднял её чуть выше, показывая всем, спокойно, как фокусник перед завершающим номером:
– Сейчас я покажу вам фокус. Последний, – произнёс он мягко, без намёка на нервозность, будто делал это ежедневно.
Пальцы профессора с хирургической точностью открыли крышку. Внутри блеснули две маленькие прозрачные капсулы – похожие на медицинские препараты, дозы которых он привык рассчитывать с аптекарской аккуратностью. Вениамин поднял глаза на Анненкова и задержался взглядом, словно предлагая последнюю возможность осознать, насколько далеко зашла эта игра.
В его глазах была абсолютная ясность – ни тени тревоги, ни сомнений. Лишь решимость человека, который принял окончательное решение, где даже смерть была не угрозой, а частью задуманного плана.
Он потянулся к коробочке чуть медленнее обычного, будто давая возможность остановить его, хотя прекрасно понимал, что никто не решится. Пальцы аккуратно подхватили первую капсулу, задержали в воздухе на мгновение – ровно столько, чтобы все осознали неизбежность момента. Затем быстрым, почти небрежным жестом он отправил капсулу в рот и проглотил.
– И… раз, – прошептал он негромко, словно произнёс это больше для себя.