В тот вечер профессор зашёл к нему в комнату неспеша, с видом человека, у которого всё под контролем. Он сообщил, что медсестра, обычно делающая вечерние инъекции, не сможет приехать, и предложил сделать укол сам – это случалось и раньше, поэтому подозрений не вызвало. Всё было обыденно: спиртовая салфетка, проверка ампулы, короткий укол в плечо.
Но в ампуле находилось другое вещество, не указанное в медицинской карте. Это был редкий препарат, используемый в институте в закрытых разработках – он вызывал мгновенную остановку сердца без боли, судорог и следов. Родион Михайлович почувствовал неладное сразу: внутри вспыхнуло странное тепло, мгновенно сжавшееся в мучительный комок в груди, будто невидимая рука резко схватила его сердце. Тело пронзила короткая волна, похожая на внутренний удар, как будто в венах оказалась ртуть.
Анненков сделал паузу и, чуть наклонив голову, осторожно добавил:
– Я не утверждаю наверняка, лишь предполагаю. Но если события развивались именно так, как это следует из имеющихся данных, характера участников и логики происходящего, смерть Родиона Михайловича наступила именно таким образом.
Вероятно, сначала он не понял, что произошло. Почувствовал тепло, растекающееся по руке, затем резкий толчок в груди, будто сердце сбилось с ритма. Скорее всего, профессор привычным движением убрал шприц и отступил, а Родион схватился за подлокотник, потеряв равновесие. Его лицо исказила невыносимая гримаса боли, будто в груди одновременно лопнули жилы и затвердел воздух; напряжение исказило черты лица и сжало скулы. Он беззвучно кричал от муки, не способной просить, но отчётливо чувствуемой.
Родион попытался что—то сказать, но смог выдавить только сиплый выдох, за ним последовал второй. Пальцы судорожно впились в ткань кресла, дыхание стало коротким и прерывистым, лицо сменило багровый оттенок на мертвенно—бледный. Профессор спокойно наблюдал. Родион поднял на него мутный взгляд, полный ужаса не столько от боли, сколько от понимания происходящего: его убивали – сейчас, намеренно и именно этот человек.
Смерть наступила не мгновенно, но достаточно быстро и мучительно. Когда всё закончилось, тело обмякло, голова откинулась назад, рот остался приоткрытым. В комнате воцарилась тишина – не такая, как после выключенного света, а такая, будто здесь кричали, но никто не услышал.
Присутствующие промолчали.
– Он не угрожал, не вымогал, только просил. А потом просто исчез.
Анненков опустил глаза и продолжил:
– Так завершаются не преступления, а старые страхи – когда правда становится дороже дыхания, а имя важнее крови.
Он стоял неподвижно, словно опирался не на ноги, а на слова, только что сказанные вслух. Воздух в зале стал другим – густым, вязким, будто напитался чужим страхом. Казалось, вдохни чуть глубже – и уже не избавиться от правды, осевшей в лёгких. Несколько человек уставились в пол, кто—то прикрыл лицо ладонями, но никто не покинул зал. Всё сказанное требовало продолжения, развязки, названия тем безымянным нитям, которые связали события воедино.
Следователь окинул взглядом зал и сделал чуть более глубокий вдох, словно впитывал остатки тишины, и продолжил – спокойно и сдержанно, как человек, который уже не рассуждает, а просто подводит итог:
– Всё началось с торжества, где никто не думал о смерти. Тогда говорили о достижениях, признании, вечности. Профессор Рикошетников принимал поздравления с присуждением Нобелевской премии. Софья поднялась на сцену, чтобы выступить, но не успела договорить – упала на глазах у всех с застывшей на губах улыбкой и фразой, которую почти никто не услышал: «Это он сделал».
Голос Анненкова не менялся. Он говорил ровно, словно лезвие, режущее ткань, к которой никто не хотел прикасаться:
– Сначала это выглядело трагической случайностью – сердце, перегрузка, нервное истощение. Но вскрытие породило сомнения, и привычная картина начала рушиться под давлением фактов. То, что казалось гордостью, стало поводом для расследования. Мы начали копать, и тогда всё завертелось по—настоящему.
Он сделал шаг вперёд, став ближе к центру зала – из наблюдателя превратился в участника:
– Софья погибла от внутреннего кровоизлияния. Но это не инсульт, не тромб – это была программа, заложенная извне. Павел не был её любовником, как многие думали. Софья отвергла его, и именно с этого момента началась его болезненная одержимость. Он был её коллегой по исследовательскому проекту – умным, скрытным и опасным человеком. Оба занимались изучением пограничных состояний сознания, используя гипнотехнологии под кураторством профессора. Многое в этом проекте шло в обход официальных протоколов. В какой—то момент Павел начал применять гипноз на Софье не для исследований, а для управления ею. Без её ведома он ввёл её в глубокое гипнотическое состояние, из которого не было возврата. В этом состоянии, когда она полностью потеряла контроль над собой, он совершил насилие – методично и хладнокровно, лишив её не только памяти, но и возможности защититься, оставив в абсолютном неведении.