На лице профессора проступила холодная улыбка, от которой всем стало не по себе. Не улыбка победителя, не торжество избежавшего наказания – а странная, пугающая уверенность того, кто совершил шаг, за которым уже нет дороги назад. Его лицо казалось лишённым эмоций и одновременно светлым – не от радости, а от внутренней свободы человека, завершившего главное дело своей жизни.
Зал замер. Не звучало ни звука, даже дыхание словно остановилось, замерев в лёгких. В этой затянувшейся, болезненной тишине каждый ощутил приближение чего—то ужасного, необратимого – того, после чего всё изменится навсегда.
Анненков стоял неподвижно. Он смотрел прямо в лицо профессору, пытаясь найти хоть малейшее объяснение происходящему. Но в глазах Вениамина не было уже ничего – ни страха, ни сожаления, только странный покой, как тишина перед последней точкой в предложении, после которой уже не бывает слов.
Теперь оставалось только ждать. Ждать следующего жеста, следующего слова, следующего движения, и всем стало ясно, что второй жест профессора будет таким же точным и окончательным, как первый.
Зал застыл в тревожном ожидании и пугающей неизвестности, словно каждый стоял на краю пропасти, ожидая неизбежного падения.
Профессор держал паузу так, будто в его руках была не просто капсула с ядом, а само остановившееся время. В лице его не было ни тревоги, ни страха, даже лёгкая тень сомнения не омрачила выражение абсолютной уверенности человека, достигшего цели. Эта уверенность одновременно успокаивала и тревожила, напоминая идеально высеченное лицо мраморной статуи.
Казалось, кто—то нажал невидимую кнопку, и люди стали подниматься – медленно, нерешительно, с ясным осознанием того, что сидеть безучастно больше нельзя. Кто—то шагнул вперёд, намереваясь вмешаться, но замер на полпути, поняв бессмысленность этого жеста. Другие застыли, вцепившись в спинки скамеек так, будто пытались перенять у неподвижного дерева его устойчивость. Анненков тоже сделал шаг, неуверенный и невольный, словно подчиняясь внутреннему инстинкту. Следователь будто не до конца верил, что привычный мир может вот—вот рухнуть в безвозвратную пустоту.
Вениамин спокойно и размеренно достал вторую капсулу, ничем не отличавшуюся от первой – всё та же прозрачная оболочка и бледный порошок, ничем не выдающий своего смертоносного назначения. Он поднял её перед глазами, внимательно и почти с любопытством разглядывая, словно драгоценность, подлежащую оценке перед вручением в чужие руки.
Затем профессор повернулся к Анненкову. В этом движении было столько спокойствия и превосходства, что казалось, перед следователем стоит не живой человек, а тень, давно покинувшая тело. Его глаза блестели странно – отражённый свет не проникал внутрь, а отскакивал обратно, будто от зеркала, лишённого глубины.
– И… два, – голос прозвучал громче и торжественней, как финальный аккорд давно подготовленного концерта. – Прощайте.
Движение, которым профессор отправил капсулу в рот, было точным и неторопливым, словно он принимал обычное лекарство. И проглотил её без малейшей гримасы, будто освящённую просфору, предназначенную только ему.
В тот же миг всё в зале остановилось: воздух застыл в лёгких, глаза расширились, а сознание замерло, не в силах осмыслить происходящее. Казалось, даже свет погас, хотя лампы продолжали гореть ровно и безмятежно.
Анненков застыл неподвижно, не чувствуя биения сердца, словно оно остановилось вместе со всем остальным. В голове мелькнула острая и холодная мысль: профессор не собирался ни бежать, ни оправдываться, ни спорить. Он не оставил им шанса на спор или оправдание. Одним движением профессор превратил всех присутствующих из участников расследования в беспомощных свидетелей последнего акта тщательно спланированной пьесы, где не было места случайностям и экспромтам.
Тишина стала осязаемой, плотной и давящей, тяжёлой настолько, что каждый ощутил её давление на плечи и грудь. Никто не двигался, не зная, что последует дальше, будто следующего мгновения просто не существовало – стоило моргнуть, и мир мог превратиться в пепел.
Профессор стоял неподвижно, не отводя взгляда и не склоняя головы. Лишь его губы слегка дрогнули, будто собирались произнести ещё что—то, но не стали, оставив несказанные слова висеть в воздухе вместе с дыханием сотен людей, оказавшихся свидетелями этой сцены.
Никто не осмеливался нарушить молчание – ни Анненков, ни прокурор, ни охрана, застывшая, словно статуи, забывшие свои обязанности и возможность что—либо изменить. Пауза затянулась так долго, что в ней стало ощутимо само время – сжатое в одну точку, в единственную неотступную мысль: только что они стали свидетелями не просто смерти, а выхода за пределы правил, морали и жизни, которые профессор перечеркнул одним уверенным, спокойным жестом.