Комната, в которой велась беседа, совсем не походила на допросную: старая библиотека с кожаными креслами, плотно задвинутыми шторами и запахом сухого дерева. Свет настенного бра падал на лицо Павла, отчего тени казались глубже, чем были на самом деле. Павел сидел расслабленно, но в этой позе чувствовалась напряжённость – словно под кожей была пружина, готовая разжаться в сторону выхода.
Сиротин сел напротив. Блокнот лежал у него на коленях, ручка была уже без колпачка, но он не писал, а лишь наблюдал, считая вдохи и паузы.
Павел двигался нервно: опирался локтем о кресло, сдвигал колени ближе, будто готовился встать. Волосы чуть взъерошены, губы плотно сжаты, взгляд настороженный и сухой, ни разу не встретивший глаз следователя.
– Где вы были этой ночью? – Сиротин задал вопрос буднично, почти равнодушно, словно на вокзале дорогу спросил.
Павел фыркнул, скользнув взглядом по стене, на которой висел старый гербарий.
– В клубе. Всю ночь. Вернулся утром, у порога встретил охранника, можете спросить.
– Название клуба?
– «Лабиринт», – ответил он сразу, с лёгким вызовом. – Промо—вечеринка, до утра. Есть афиша, камеры, люди. Я не прятался.
Сиротин слегка кивнул и сделал короткую пометку.
– Один были?
Павел сжал губы, отвечать не торопился.
– Нет, с приятелями. Никакой интриги – мы там часто бываем, можете спросить у бармена.
Он говорил уверенно и даже раздражённо, но слишком быстро, словно заранее подготовил ответ, чтобы опередить дальнейшие расспросы. Сиротин не возражал, терпеливо выжидая.
– Вы знали, что в это время погибла Оксана?
Павел нахмурился, его рука дёрнулась, будто он хотел отмахнуться, но жест оборвался на полпути.
– Узнал утром, когда вернулся.
– И?
– Что «и»? – Павел бросил взгляд на дверь. – Удивился. Оксана жила своей жизнью. Не думаю, что ей кто—то желал зла. Но это уже второй случай, когда умирает человек из этого дома. Совпадение?
– Мы выясняем, – нейтрально ответил Сиротин. – Вас никто не видел уходящим из особняка. Как вы добрались до клуба?
– На такси, – бросил Павел с раздражением. – Вызвал от входа через приложение. Могу показать.
– Покажите.
Павел достал телефон, подержал его в руке, не разблокировав экран, затем положил на край стола с видом вызова.
– Заряд сел. Позже покажу.
Сиротин ничего не ответил, лишь сделал короткую пометку, не поднимая глаз. Наступила пауза. Павел ёрзал в кресле, взгляд всё чаще опускался вниз, пальцы барабанили по подлокотнику.
– Вы нервничаете, – тихо заметил Сиротин. – Почему?
– Я не нервничаю, – резко ответил Павел. – Просто устал. Всю ночь в шуме, потом сюда, а тут сразу вопросы, намёки… Вы спрашиваете так, словно я виноват. Это раздражает.
– Я всего лишь спрашиваю, – спокойно возразил Сиротин. – Раздражается обычно тот, кому есть что скрывать. Вы ведь не обязаны скрывать, с кем были в клубе.
Павел откинулся в кресле, взгляд его стал колючим.
– Я не скрываю. Просто не вижу смысла обсуждать свою ночную жизнь. Это не имеет отношения к делу.
– Возможно, имеет, – медленно произнёс Сиротин. – Особенно если эта ночная жизнь – ваше алиби.
Павел замолчал, лицо его оставалось жёстким, но в глазах мелькнула тень. Не страха – раздражения, смешанного с чем—то более тонким и беспокойным, словно его вынуждали сказать то, о чём он предпочёл бы забыть.
– Вы что—то не договариваете, – подвёл итог Сиротин. – И это заметно.
Павел резко поднялся – не в гневе, а скорее демонстрируя желание закончить разговор без объяснений.
– Если нужны показания – оформляйте допрос с адвокатом. А сейчас, извините, я пойду. Не обязан сидеть здесь и терпеть ваши намёки.
Он направился к выходу, но у двери остановился, не оборачиваясь.
– Я не трогал ни Оксану, ни Софью. У меня достаточно собственных проблем и убийства к ним не относятся.
Голос звучал тихо, почти глухо. Он не стал ждать ответа и вышел, осторожно закрыв за собой дверь.
Сиротин долго сидел, не поднимая головы. Затем закрыл блокнот, вложил в него ручку и медленно поднялся.
Подозрение осталось. Не в том, что Павел был убийцей, а в том, что он слишком старался выглядеть безупречным.
Гостиная этим утром казалась чужой, словно мебель и свет вступили в молчаливый сговор. Шторы слегка приоткрыты, пыль в воздухе едва заметна, кресла развернуты так, будто хозяева вышли совсем недавно, но возвращаться уже не собирались. Всё оставалось на своих местах, как в музее после закрытия.
Анненков сидел с блокнотом на коленях, неподвижно держа ручку в пальцах. Он слушал.
Родион Михайлович сидел в кресле у давно остывшего камина. Он почти не двигался – руки сцеплены на животе, взгляд упёрся в ковёр, словно слова поднимались из глубины, а не формировались в голове.
– Я вчера довольно долго сидел с ней, – произнёс он негромко, без эмоций, словно говорил о давно решённом. – После ужина. Все разошлись, а она осталась в гостиной с чаем. Я вернулся туда, услышав, как она открыла окно. Курила, хотя раньше этого не делала. Или я просто не замечал.
Анненков не перебивал. Он чертил в блокноте едва заметные линии – скорее чтобы занять пальцы, чем ради записей.