– Нейрокапсулы – неофициальная разработка, внедрявшаяся под видом витаминной поддержки. На деле – контролируемое воздействие на остаточную нейронную активность после остановки сердца. Тестирование проводилось в обход официальной комиссии. Санкции подписаны не через федеральные структуры, а через закрытый доступ. Есть подписи, есть этапы, которые оформили задним числом, будто всё было соблюдено.
Он говорил медленно и чётко, каждое слово было точным – как ход по шахматной доске, где ошибка означала поражение.
– Софью Волкову допустили к участию без информированного согласия, с нарушением процедуры. Были зафиксированы жалобы на соматические и когнитивные расстройства. Реакция тела перед смертью типична для программируемого нейроотклика. ЭЭГ подтверждает паттерн десинхронизации, совпадающий с активацией капсулы.
– Экспертиза подтверждает? – уточнил шеф, подняв глаза.
– Подтверждает. Формально всё в норме, но при общей оценке ситуация критическая. Особенно в последние минуты перед смертью. Главное – независимая экспертиза установила, что подписи в заключениях не соответствуют времени фактических отчётов.
Повисла пауза. Сумятин выпрямился и посмотрел поверх стола в окно. Было темно, стекло пересекал луч уличного фонаря.
– Ты считаешь, это было преднамеренно?
– Это не случайность, – сказал Анненков. – Это чётко продуманная последовательность действий. Доступ к системе имело ограниченное число лиц. Один из них – Рикошетников.
Сумятин взял флешку, повертел в пальцах.
– Ты понимаешь, к чему это ведёт?
– Понимаю, – кивнул Иван. – Кроме санкции на оперативные действия, прошу объединить это дело с расследованием гибели Оксаны Лебедевой. У нас есть основания полагать, что эти преступления связаны. Во—первых, оба эпизода имеют отношение к научной деятельности сотрудников НИИ. Во—вторых, Софья погибла в ходе эксперимента, а Оксана Лебедева, сестра покойной жены Рикошетникова, проживавшая с ним в одном доме, была найдена задушенной, без признаков борьбы. В—третьих, по словам прислуги, в последние дни она выглядела встревоженной и пыталась с кем—то поговорить. Это говорит о её осведомлённости и возможном намерении передать критически важную информацию. Наконец, обе женщины напрямую связаны с профессором Рикошетниковым, а в документах института обнаруживаются пересечения по времени и участникам. Если мы продолжим расследования отдельно, часть фактов может ускользнуть. Объединённое производство позволит увидеть полную картину. Я готов оформить официальное ходатайство, но действовать нужно сейчас.
Роман Кириллович долго смотрел на бумаги, затем поднял взгляд на Анненкова. На лице его проступило то, что обычно было скрыто административной маской – выражение настоящей, живой мысли.
– Предварительную проверку ты завершил, – произнёс он. – Материалы изучены. Явных нарушений нет, но взаимосвязь очевидна. Игнорировать это мы не можем – ты не оставил выбора.
Он отложил папку и без суеты потянулся к сейфу за бланком. Ручку взял из—под стекла, заполнил дату, основание, поставил подпись, печать – всё спокойно, буднично, без лишних жестов.
– Тогда так, – продолжил Роман Кириллович. – Я согласен объединить дела. Это логично и своевременно. Будет одно постановление по факту гибели Софьи Волковой с приобщением материалов по Оксане Лебедевой. Расследовать будем в рамках одного производства, но с раздельной квалификацией эпизодов: по Волковой – смерть от неустановленного воздействия, вероятно связанного с экспериментальным вмешательством в сознание; по Лебедевой – насильственная смерть с предварительной квалификацией по статье об умышленном убийстве. Дела объединяются для комплексного расследования с учётом общего контекста и причастных лиц. Пока без подозреваемого, но тебе предоставляется полный оперативный доступ.
Иван не сразу взял лист, несколько секунд смотрел, как чернила впитываются в бумагу.
– Спасибо, – сказал он тихо.
– Благодарности не надо, – начальник поднял взгляд. – Просто будь осторожен. Те, кто стоит за этим, привыкли к безнаказанности, и, если они начнут сопротивляться, это будет далеко не в правовом поле.
– Я готов, – ответил Анненков.
Сумятин поднялся, медленно провёл пальцем по столешнице, будто что—то вспоминая.
– Тогда иди. Пока ещё не поздно.
Иван вышел, не оборачиваясь, прижимая бумаги к боку. Постановление лежало в кармане, но в груди было не облегчение – только холодная, чёткая решимость.
Игорь медленно шёл по коридору, будто сомневаясь в реальности происходящего. Вызовы к профессору случались часто, но в этот раз в сообщении секретаря чувствовалась странная неопределённость: «Просил зайти в конце дня». Ни формального повода, ни срочной причины – лишь вежливая неопределённость, которая напрягала больше, чем откровенные тревожные слова.
Приёмная пустовала, свет из окна падал серыми полосами, исчерченными тенями жалюзи. Игорь остановился, прислушался к тишине и постучал – два коротких удара и один длинный.
– Заходи, – прозвучало ровно и устало, словно речь шла не о разговоре с подчинённым, а о дружеской беседе у камина.