Игорь не договорил. Мысли били в голову молотом. Хотелось вскочить, но тело не слушалось. Он пытался убедить себя, что это ошибка, провокация, жестокая шутка, однако разум отказывался верить. Всё в теле предавало его: дрожали руки, пересыхало горло, взгляд метался в пустоте. Всё внутри сопротивлялось очевидному – он не хотел верить, не мог принять услышанное, и меньше всего был готов произнести это вслух. Вдруг всё в его сознании сдвинулось, сложившись в цельную картину.
– Когда? – спросил он наконец.
Профессор пожал плечами:
– Разве это важно?
Игорь поднялся с трудом. Лицо его стало чужим, застыв в болезненной гримасе.
– Зачем вы это сказали?
Профессор посмотрел прямо и внимательно:
– Я уже объяснил.
– Она же мертва! – выдохнул Игорь. – Её больше нет! Зачем?
– Именно, – Рикошетников отпил ещё глоток. – Теперь можно говорить начистоту.
Игорь шагнул вперёд. Рука его дёрнулась, он замер.
– Вы… вы ничтожество.
Профессор молчал, только слегка приподнял брови, будто удивляясь мягкости формулировки.
Игорь вскочил резко, стул отлетел назад с глухим скрипом. Он бросился вперёд, сжал ворот профессора так, что ткань затрещала под пальцами.
– Я тебя сейчас по стенке размажу, – выдохнул он сквозь сжатые зубы. Глаза его налились кровью, лицо обожгло яростью.
Профессор не пошевелился, только спокойно, с хладнокровной уверенностью хирурга, медленно опустил руку под стол и нажал скрытую кнопку вызова охраны. Движение было точным и привычным, будто хирург накладывал очередной шов – без эмоций, просто потому что так надо.
– Она же…
Но дверь уже открывалась. В кабинет ворвались охранники. Один схватил Игоря за плечо, другой за запястье. Тот дёрнулся, но сопротивляться было бесполезно. Его согнули, он попытался выдохнуть, но воздух уходил в пустоту.
– Вы больны… – прохрипел он.
Игоря поволокли к выходу. Кабинет плыл перед глазами, растворяясь, как смутное воспоминание из недосмотренного сна. В носу остался терпкий запах коньяка, а слова профессора больше не звучали, лишь отдавались в голове тупой болью, царапая изнутри.
Дверь закрылась за спиной с глухим металлическим звуком – коротким и сухим, без эха. Казалось, она не просто захлопнулась, а навсегда отрезала целый мир: там, внутри, замерло нечто невысказанное, и только воздух мог помнить, что здесь произошло.
Два охранника грубо, не заботясь о бережности, повели Игоря по коридору, будто волокли мешок с чем—то ненужным. Один крепко держал его под локоть – без злобы, но с явным раздражением, с каким обычно уводят человека, когда хотят сделать это быстро и без лишних объяснений. Второй шёл чуть впереди, контролируя путь, не давая замедлиться.
Игорь не сопротивлялся. Боль уже не ощущалась, кабинет с унижением остался позади. Всё произошло слишком быстро, слишком спокойно, чтобы он успел осознать, в какой момент за него всё решили. Он не протестовал – не потому, что соглашался, а потому, что силы иссякли раньше сознания.
Возле лестницы охранники отпустили его, и он споткнулся, тяжело рухнув на пол; ладони с болезненным хрустом ударились о линолеум. Он ослеп на мгновение – не от боли, а от стыда.
Игорь не сразу поднялся. Остался сидеть, прижавшись к стене, стараясь не видеть ничего вокруг: ни проходящих мимо людей, ни той самой двери, за которой началось падение. Он не хотел говорить, оправдываться, объяснять – ему хотелось только, чтобы мир хоть на миг исчез.
Но, несмотря на желание остаться незамеченным, он уже привлёк внимание: кто—то смотрел без участия, с равнодушным любопытством, оценивая его, словно это была сцена из повседневной жизни института.
Из—за угла, из отдела документации, высунулась голова девушки в очках с круглыми линзами. Игорь не знал её имени, только привык к коротким кивкам в коридоре. Девушка остановилась, будто намереваясь подойти, но быстро передумала, отступила и исчезла, словно решив, что вмешиваться бессмысленно.
Из соседнего кабинета, принадлежащего архивному отделу, выглянул мужчина лет пятидесяти с зачесанными назад волосами и неизменной папкой под мышкой. Он криво улыбнулся, пожал плечами и неторопливо, словно наслаждаясь моментом, прикрыл за собой дверь.
Мимо прошёл лаборант с третьего этажа, не замедляя шага. Он скользнул взглядом, едва заметно приподнял брови и, повернувшись к кому—то невидимому, бросил равнодушно:
– Всё, доигрался. Психанул. Наверное, с Рикошетниковым сцепился.
В ответ прозвучал сдавленный смешок и приглушённый голос с плохо скрытым удовольствием:
– Из—за неё? Да брось, эта же… сама знаешь.
Игорь не хотел слышать, но каждое слово врезалось в память и тяжело осело в голове.
Он попробовал встать. Пальцы плохо слушались, локти подгибались, однако он всё же поднялся. Колени дрожали, спину ломило от напряжения.
Путь по коридору казался бесконечно долгим, а стены – уже, чем обычно, будто пространство решило сомкнуться. Лампы мерцали тускло, шаги гулко отдавались в голове.