Это прозвучало странно. Почти формально. Как будто кто—то где—то подписал согласие. Он уже не думал. Он просто делал – расстёгивал замок лифчика, аккуратно, будто проверяя, не ошибся в моменте, и снимал его с неё медленно, не отводя взгляда. Кожа под ним оказалась тёплой, чуть влажной, как будто ткань хранила в себе её тепло.
Она молча поднялась, встала у края дивана, пальцами коснулась пояса юбки, затем спустила её и стянула вниз вместе с простыми светло—серыми трусиками из тонкого хлопка. Без отделки, без намёка на изыск. Они выглядели чисто, как бельё, в котором удобно – не показательно, а по—настоящему. Она сложила их, небрежно положила на подлокотник и снова села.
Игорь слышал её дыхание, чувствовал, как оно становится резче, но не громче. Софья не стонала. Не шептала. Только однажды, уже перед тем, как всё стало неотвратимым, сказала:
– Только не быстро. Мне нужно почувствовать, что я не одна.
Она легла первой, не торопясь, почти лениво, уложив волосы на подушку так, чтобы ничего не мешало. Ни слова, ни жеста, которые можно было бы принять за приглашение. Только взгляд – ровный, чуть прищуренный, как у того, кто ждёт не ответа, а реакции. Тело вытянутое, спокойное, лёгкое. Она двигалась не плавно, а уверенно, как человек, точно знающий, что делает и для чего.
Когда он лёг рядом, она не отстранилась и не приблизилась. Протянула руку – провела по его груди, медленно, задерживаясь у соска, не как соблазнение, а как оценка. Потом положила ладонь ему на живот, а подбородок – на его плечо. Её кожа была горячей, дыхание ровным. Она не смотрела в глаза. Лицо – близко, губы – чуть приоткрыты, влажные, но не зовущие.
Он коснулся её шеи, провёл вниз, по ключице, и дотронулся до груди. Софья не вздрогнула, не изменилась в дыхании, только чуть подалась вперёд, чтобы грудь оказалась ближе к его ладони. Соски были жёсткими, отзывчивыми, но она не отреагировала ни звуком, ни жестом. Просто посмотрела – коротко, точно – в его глаза, и сказала:
– Так.
Игорь наклонился, поцеловал её в плечо, потом в шею. Она закрыла глаза – не от удовольствия, а чтобы сосредоточиться, удержать контроль за происходящим. Потом снова открыла, провела рукой по его спине – не ласково, а направляюще. Ладонь твёрдая, движение широкое. Её грудь коснулась его боком – горячая, тяжёлая, без дрожи.
Он медленно склонился ниже, коснулся губами её груди, сначала осторожно, будто ждал реакции. Когда она не изменилась в дыхании, только чуть сильнее сжала пальцы в одеяле, он поцеловал сосок, слегка прикусывая его – один, потом второй так, будто искал в этом доступ к чему—то личному, живому.
Она не отстранялась, не поощряла, просто позволяла. Он задержался у неё грудью, губами, дыханием, чувствуя, как тепло поднимается вверх, как в теле нарастает отклик, но не с её стороны – с его. Её молчание не останавливало, наоборот, подталкивало к продолжению – как будто всё происходящее было не выражением страсти, а допуском к чему—то, что не формулируется словами.
Игорь чувствовал, как возбуждение нарастает, как запах её тела становится густым, плотным – смесь парфюма и чего—то кожного, личного. От неё шло тепло, не жар, но точечное, направленное. Она касалась его в нужных местах, не исследуя, а управляя. Пальцы – точные, быстрые, резкие в нужный момент.
Всё в её прикосновениях было точным и рассчитанным, без лишней мягкости и без попытки сделать видимость интимности – не жестоким, но отстранённым, как у человека, выполняющего то, что считает нужным. Это не было лаской в привычном понимании, не было игрой или импульсом. Это было действием – выверенным, своевременным, встроенным в общий ритм момента, в котором она сохраняла полное управление.
В какой—то момент она подняла руки к его плечам, удержала их немного, а потом медленно, с направленным нажимом, потянула вниз. Он не сразу понял, что она делает, пока она не наклонилась ближе к уху и не прошептала с хрипотцой: – Поцелуй меня там. Это прозвучало не как просьба, а как указание.
Она вела его без смущения, спокойно, с той же внутренней уверенностью, с которой она двигалась всё это время. Когда он послушно склонился и коснулся губами её в том месте, она застонала впервые – коротко, хрипло, с прерывистым толчком дыхания, в котором не было ничего кроме чистого, обнажённого физического отклика. Софья не сказала ни слова, но по тому, как её пальцы крепко легли на его голову, прижимая её точно туда, куда она только что направила, он понял, что именно этого она хотела от него сейчас – не слов, не взглядов, не попытки сблизиться душой, а точного, телесного действия, которое должно было выразить не чувства, а подчинение её моменту и её телу.
Девушка не торопила, но и не отпускала – её ладони держали его точно, уверенно, и пока он целовал её, она дышала всё чаще, всё глубже, и приподнималась навстречу, требовательно, почти беззвучно, но с такой ясностью намерения, что слова стали излишними. Она стонала – коротко, низко, с хриплым надрывом, в котором не было просьбы, но была потребность, откровенная, не прикрытая никакими жестами.