Он понимал. Или думал, что понимал. Верил ей и верил в них, слепо и безоговорочно, с каждым днём всё больше становясь добровольным пленником Софьи.
Она прекрасно осознавала его зависимость и умело пользовалась этим, держа его на коротком эмоциональном поводке. Стоило Игорю проявить каплю недовольства или тревоги, Софья тут же замыкалась, становилась холодной и неприступной, вынуждая его вновь и вновь доказывать свою верность и покорность.
Однажды вечером, после долгих и нежных разговоров, он наконец собрался с духом и, стараясь выглядеть спокойным, произнёс слова, давно и мучительно таившиеся внутри:
– Софья, я хочу, чтобы мы были вместе по—настоящему. Не тайно, не украдкой. Может быть, нам пора подумать о свадьбе?
Она долго молчала, пристально разглядывая его, будто пытаясь обнаружить то, что он тщательно скрывал. Наконец, вздохнув и слегка нахмурившись, ответила спокойно:
– Свадьба? Ты серьёзно, Игорь? Такие решения не принимают впопыхах. Сейчас главное для меня – университет. Если хочешь быть рядом, тебе придётся подождать, пока я закончу учёбу. Иного пути нет.
В груди Игоря сжался болезненный комок разочарования и обиды, но спорить он не решился, только тихо спросил:
– И сколько ждать? Год? Два? А если ты вдруг передумаешь?
Софья отвела взгляд и, мягко коснувшись его руки, сказала:
– Не передумаю. Если ты меня любишь, просто доверься мне. Жди и верь. Разве это так трудно?
Он лишь кивнул и замолчал, уверенный, что ждать – его единственное предназначение. Софья удовлетворённо улыбнулась и нежно поцеловала его в висок.
– Ты слишком удобный, Игорь, такой, каким легко пользоваться, – прошептала она с мягкой усмешкой, словно между похвалой и упрёком. – Но мне нужен не просто удобный человек. Мне нужен тот, кто ради меня способен стать неудобным.
Теперь же, сидя в пустой, безжизненной лаборатории, Игорь видел всё иначе. То, что он принимал за безграничное доверие, оказалось тонкой и виртуозной манипуляцией, хитро расставленными ловушками, в которые он попадал добровольно и даже с радостью.
Он вспомнил, как мчался к ней, едва заслышав её голос по телефону, словно преданная собака, мечтая лишь о похвале, короткой улыбке – хоть каком—то знаке, подтверждающем, что терпение и ожидание не напрасны.
Теперь эти воспоминания причиняли боль и вызывали глубокое отвращение к самому себе. Казалось, Софья брала от него всё, ничего не отдавая взамен, кроме пустых обещаний, в которые он так наивно верил.
Он открыл глаза и тяжело вздохнул, чувствуя, как стыд и унижение накатывают с новой силой. Лаборатория казалась чужой и холодной, словно отражая его внутреннее состояние, которое он боялся признать даже самому себе.
Игорь понимал, что прошлое давно перестало быть спасением и превратилось в ловушку, куда он угодил по собственной глупости. Оставалось лишь признать: Софья никогда не была его любовью – она была его болезнью, неизлечимой и жестокой.
Сидя неподвижно и глядя в пустоту лаборатории, он чувствовал, как прошлое снова овладевает им, медленно и неотвратимо разрушая то немногое, что ещё оставалось от настоящей жизни.
Воспоминания были смутными, размытыми, ускользающими – он помнил не события, а атмосферу между ними, как будто барахтался в воде с закрытыми глазами, хватаясь за силуэты вместо живых тел. Их отношения продолжались, и это было несомненно. Софья звонила, появлялась и вела себя так, словно всё шло по—прежнему. Но приходила всё реже, чаще именно тогда, когда он почти решал отпустить, забыть это чувство навсегда. Её поведение оставалось тёплым, но ритм становился всё менее предсказуемым, и эта неопределённость постепенно разрушала его внутреннюю опору.
Сначала он оправдывал это усталостью: учёба, семинары, отчёты. Затем заметил закономерность: Софья исчезала, когда профессор был особенно загружен – или, напротив, когда наступали периоды спокойствия. Она могла не появляться по нескольку дней, не отвечать на сообщения, а затем внезапно возникнуть в лаборатории, присесть на край его стола и спросить с улыбкой: «Ты скучал?»
Он не знал, что отвечать. Каждый раз она делала это так непринуждённо, словно их отношения были не серьёзной связью, а игрой, победитель в которой – тот, кто лучше скрывает свои чувства.
– У меня были дела, – сказала она однажды, не глядя ему в глаза и лениво перебирая страницы отчёта, не вчитываясь в них.
– Профессор попросил помочь, – сказала она в другой раз с улыбкой, аккуратно закрывая блокнот, словно в её словах не было причин сомневаться.
– Плохо себя чувствовала, – произнесла однажды тихо, с таким тоном, что стало ясно – настаивать бессмысленно. И он не настаивал, потому что уже заранее знал её ответы. Они были слишком безупречны, чересчур уверены – будто тщательно отрепетированы перед зеркалом.
Однажды, стараясь вернуть прежнюю близость, он предложил провести вечер вдвоём – просто дома, без лишнего. Софья взглянула на него с лёгким удивлением, помолчала, подошла и, коснувшись плеча, мягче улыбнулась: