Её вкус был особенным – терпкий, чуть солоноватый, живой, не резкий, но с той плотностью, которая остаётся на губах, даже когда ты уже отстранился. Игорь чувствовал это не как что—то физиологическое, а как слияние дыхания, кожи, тепла. От неё пахло не парфюмом, не кремом – телом. Настоящим, активным, напряжённым. И всё это – запах, влажность, вкус, – сводило его с ума. В этой плотности, в чистоте телесного, в отсутствии игры он ощущал нечто, что иначе как правдой назвать было трудно – ту правду, за которую он инстинктивно держался всем телом.
Он пытался что—то сказать – назвать её по имени, прошептать, но она прижала ему губы к шее и сказала шёпотом:
– Молчи. Так лучше.
Когда он вошёл в неё, она выгнулась, как будто давно этого ждала. Губы приоткрылись, глаза остались полуоткрытыми, дыхание участилось. Ни слов, ни стонов, ни имени. Она двигалась с ним в одном ритме, но не сливаясь – удерживая. Её бёдра шли навстречу, но грудь оставалась отстранённой, голова запрокинута, пальцы сжаты в подушке.
Игорь чувствовал её изнутри – тепло, влажность, обхват. Чувствовал и то, как его собственное тело теряет границу, как всё, что было до этого момента – слова, намёки, страхи – растворяется. Внутри него росло не просто желание, а необходимость: быть с ней, принадлежать, соединиться. И он уже не сдерживал ни дыхания, ни звука.
Он стонал. Не громко, не нарочито. В этом было что—то не от физики – от привязанности. От любви. От боли, смешанной с счастьем. Он не знал, слышит ли она, понимает ли.
Софья стонала тоже – глухо, низко, резко, когда напряжение достигало пика. В её голосе не было нежности, не было призыва. Только чистое, телесное удовольствие. Как если бы тело получало то, что давно требовалось, без оглядки на чувства.
Он гладил её, проводил ладонью по спине, задерживался у шеи, шептал: «Ты настоящая». Она не ответила. Только прикусила губу, чуть выгнулась – и ещё раз задала темп, сильнее, резче.
Когда всё подошло к финалу, он хотел замедлиться. Хотел остаться в этом дольше. Но она прижалась, обхватила бёдрами, потянула на себя – и всё стало неизбежным. Он вошёл в неё глубже, рвано, с силой. Она выгнулась, резко, с силой тоже. Её ногти вонзились ему в спину. Последнее движение – и всё оборвалось.
Стоны слились в один. Его – долгий, полный, с надрывом, с чем—то внутренним, что не объяснишь. Её – глухой, прерывистый, почти звериный.
Потом – тишина. Он лежал, прижавшись к ней, слушал её дыхание. Она не гладила. Не обнимала. Просто лежала – тепло, плотно, но не обнимая в ответ.
Игорь хотел что—то сказать. Не нашёл слов.
Софья закрыла глаза, уголки губ едва заметно дрогнули. Он не понял, от усталости это было или от удовлетворения, но знал: этот момент останется с ним. А с ней – нет.
Когда всё закончилось, они не разговаривали. Каждый дышал по—своему: он – прерывисто и глубоко, будто тело ещё помнило недавние движения, она – тихо и размеренно, с короткими паузами, восстанавливая дыхание после напряжения, не показывая этого намеренно, но и не скрывая. Её дыхание сбивалось на концах не от слабости, а словно возвращаясь в привычный ритм после работы. Несколько минут они просто лежали. Он прижимался плечом к её тёплому бедру, ощущая живот и плечо. Она не двигалась, не искала его взгляда, не подбирала слов.
Когда он захотел прикоснуться к ней, Софья уже медленно поднялась. Сделала это спокойно, словно вставала не после объятий, а из постели, где спала одна. Собрала волосы, надела его рубашку и застегнула верхнюю пуговицу – буднично, завершая момент. Вышла, не оглядываясь.
Шум воды доносился ровно и приглушённо. Девушка не хлопала дверьми, двигалась тихо, будто была не в чужой квартире, а в помещении, которое давно стало привычным. Игорь лежал на спине, прислушиваясь, и старался дышать негромко, словно его собственное движение могло нарушить хрупкое равновесие.
Когда Софья вышла из ванной, её волосы были обёрнуты полотенцем, кожа влажная, свежий, едва уловимый запах мяты следовал за ней. Она медленно села на край кровати с абсолютным спокойствием, без смущения и без намерения обозначить границу. Несколько секунд смотрела на него пристально, потом улыбнулась – не холодно, не тепло, а так, как улыбаются, когда хотят показать, что всё идёт по плану. В улыбке её чувствовался не интерес, а контроль шахматистки, точно знающей исход партии.
Не спрашивая, она откинула угол одеяла и легла рядом, прижавшись боком. Движение было неторопливым и точным, почти домашним, словно это происходило не в первый раз и не вызывало никаких сомнений в её праве. Казалось, вечер продолжался сам собой, по инерции, в знакомом ритме, не нуждаясь в уточнениях.