Она подняла на него удивлённый взгляд и вдруг резко рассмеялась – жёстко, хлёстко, чуждо. Смех разлетелся по лаборатории, словно насмешка над его словами, над самой возможностью какой—либо драмы.
– Отелло ты наш, – с иронией протянула она сквозь смех, отмахнувшись от угрозы так, будто услышала нелепость, не стоящую даже обсуждения.
Софья не оправдывалась, не просила прощения и ничего не объясняла. Она просто стояла, улыбаясь уголками губ и глядя на него без тени сожаления – словно перед ней был актёр, забывший свою реплику и беспомощно пытающийся вспомнить текст.
Игорь отступил на шаг и коротко кивнул, будто соглашаясь с тем, чего принять было невозможно. Не глядя на неё, он молча повернулся к двери и вышел из лаборатории. Слова теперь были лишними. Иллюзия разрушилась сама собой.
Воспоминания исчезли так же тихо, как и появились. Игорь медленно оглядел лабораторию, будто видел её впервые: полки с ровными рядами папок, мягкий свет старого абажура, приборы на столах, аккуратно разложенные отчёты, недописанные формулы на бумагах – всё замерло в ожидании рук, которых больше не будет. Пространство дышало привычной, обманчивой рутиной, но внутри него самого что—то изменилось окончательно и бесповоротно.
Софьи больше не было. То, что казалось важным и непреложным, сегодня утратило всякое значение. Теперь не имело смысла выяснять, кто кого использовал, кто играл, кто был пешкой. Всё это казалось ненужным и мелким перед лицом простого и неоспоримого факта – её больше нет.
На столе рядом лежала его записная книжка, раскрытая на странице с её именем, подчёркнутым несколько раз. Странные пометки, цифры и даты выглядели теперь подозрительно, почти зловеще, будто кто—то специально оставил здесь улики, намекающие на нечто большее.
– Я же говорил, что рано или поздно это случится, – тихо произнёс Игорь, с трудом узнавая собственный голос. – В этом деле давно надо было поставить точку.
Он сидел, опустив руки на колени, и смотрел в пустоту перед собой. В голове не было ни одной мысли, способной что—либо изменить, только спокойная, холодная ясность – та, что приходит после того, как иссякнут гнев, боль, разочарование и даже сожаление.
Теперь он видел всё таким, каким оно было на самом деле. Софья не стала другим человеком, и он не стал наивнее – просто закончилась история, в которой он слишком долго жил. От неё остались лишь обломки иллюзий. Не было смысла цепляться за прошлое, искать виноватых или выяснять то, чего уже не изменить.
Горечь и стыд всё ещё отзывались внутри, но казались далёкими, чужими, словно принадлежали кому—то другому. Он не жалел о случившемся, потому что прошлое не нуждалось в жалости и уж тем более в мести. Оно хотело только одного – чтобы его оставили в покое.
Игорь медленно встал, поправил бумаги, рассеянно переставил несколько папок и машинально проверил настройки прибора, которым давно никто не пользовался. Движения были спокойными и методичными – он пытался восстановить видимость порядка и вернуть себе жизнь, в которой оставалась хоть какая—то логика.
Но покой не приходил. Вместо него явилось осознание необходимости двигаться дальше – без попыток восстановить разрушенные иллюзии и найти объяснения там, где их уже не могло быть. Нужно было просто принять случившееся и отпустить, не пытаясь раскопать тайны, потерявшие всякий смысл.
В лаборатории снова наступила тишина. Игорь взглянул на часы, затем на дверь и вдруг осознал, что его больше ничто не держит – ни Софья, ни профессор, ни даже собственные сомнения. Всё важное ушло, растворилось во времени, став лишь воспоминаниями, уже не способными причинить боль.
Оставалось только одно – закрыть эту дверь, оставив за ней всё, что было. Игорь на мгновение задержал взгляд на рабочем месте Софьи, ощутив едва заметный, быстро растворившийся укол сожаления. Затем он выключил свет и, не оглядываясь, вышел, тихо закрыв дверь за собой.
Анненков не любил, когда его выдёргивали посреди дня, особенно по телефону – в голосе собеседника всегда слышалась тень тревоги, прятавшаяся между интонациями, словно шов под подкладкой. Лиза позвонила коротко, без фамильярностей.
– Ты можешь сейчас приехать? – спросила она.
– Да, – ответил он.
Больше слов не потребовалось.
Иван сразу понял: там что—то треснуло. Это не было обычным происшествием. В голосе Лизы не было растерянности, зато чувствовалась определённость, возникающая только в моменты серьёзных проблем. Она явно столкнулась с тем, что не хотела обсуждать по телефону. Между фразами, чёткими и сдержанными, угадывалась напряжённость. Он знал: если она просит приехать – это не формальность.
Анненков поднялся из—за стола, оставив недопитый остывший кофе, и вышел, не взглянув на монитор. Дорога до института заняла меньше времени, чем обычно. Город выглядел вялым, словно его убаюкал тусклый свет и морозный воздух. Вдоль обочин лежал плотный снег, похожий на серую вату, в разводах дорожной соли. Над дорогой висело бледное небо – настолько светлое, что казалось, будто мир выгорел.