В машине пахло кожей и следами утренней спешки: антисептик, жвачка и горьковатый кофе. Радио молчало: слышался лишь ровный гул мотора и шорох шин по асфальту, не мешавший думать. Или вовсе ни о чём не думать.
Институт встретил привычным равнодушием: бетон, треснувшая плитка, потускневшие стёкла. У входа стоял охранник – высокий, с пустым взглядом рыбака, которого уже ничем не удивить. Анненков, не замедляя шага, показал удостоверение. Тот едва заметно кивнул и отвернулся, обозначая, что проход разрешён.
Коридоры пахли нагретым линолеумом и пылью давно не открывавшихся окон. Свет был дневным, но мутным, словно стекло давно никто не мыл. За ним ветви деревьев чернели на фоне неба, напоминающие трещины на старой эмали.
Дверь в её кабинет была приоткрыта. Анненков постучал по косяку, не входя.
– Войдите, – ответила она, не поднимая глаз от бумаг.
Зайдя, он привычно снял пальто, повесил его и сел. Они обошлись без лишних жестов, обменявшись лишь спокойными взглядами, полными понимания и лишёнными напряжения.
– Спасибо, что приехал, – произнесла она ровно, но с едва уловимой тревогой, заметной лишь для того, кто хорошо её знал.
– Ты же знала, что приеду, – ответил он.
Она кивнула, сложив руки на столе, и снова посмотрела в бумаги, словно искала в них оправдание.
– Сегодня утром Игорь устроил драку в кабинете профессора, – начала она. – Всё произошло быстро. По словам очевидцев, он зашёл, резко что—то сказал и сразу перешёл к агрессии.
Её голос прозвучал глухо, повиснув в воздухе, обозначая паузу, после которой разговор уже не мог оставаться прежним. Анненков не нарушал её, давая тишине сделать своё дело.
– Двое охранников вывели его по вызову профессора и бросили в коридоре. Свидетелей не оказалось – лишь дежурный на лестнице, но он сделал вид, что ничего не видел.
Она подошла к окну, плечи её были напряжены, будто холод исходил не снаружи, а изнутри неё самой.
– Я не знаю, что именно произошло между ними. Но это не было внезапностью, не похоже на случайную ссору или импульсивный порыв. Там явно ощущалось напряжение, копившееся долго, и наконец прорвавшееся наружу. Скорее, это было итогом целой цепи событий, о которых никто не говорил вслух. Между ними что—то тянулось давно, возможно, куда глубже, чем кажется на первый взгляд.
Она замолчала, позволяя словам осесть и заполнить собой паузу. Анненков не стал её торопить, давая возможность сказать всё важное и сохраняя ритм, в котором тишина значила не меньше произнесённых слов.
– На твоём месте я бы внимательно присмотрелась к Аркадию Сергеевичу Лазареву, заместителю Рикошетникова, – сказала она. – Он изменился. Раньше был сдержан, аккуратен в выражениях, старался держаться в стороне, говорил ровно и по делу. Теперь в его поведении ощущается холодное безразличие к коллегам и институту в целом. Он смотрит на людей так, будто они временные фигуры в уже решённой партии. Улыбка стала вымученной, на совещаниях он отвечает раздражённо, словно вопросы утомляют его, а чужое мнение вызывает досаду. В его тоне звучит превосходство – он открыто считает себя достойным большего. Амбиции читаются во всём: в голосе, взгляде, демонстративном игнорировании распоряжений Рикошетникова. В последнее время он позволяет себе резкие высказывания в адрес профессора при сотрудниках. Это уже не просто антипатия, а откровенное неповиновение.
Анненков слегка подался вперёд. Выражение его лица не изменилось, но взгляд чуть оживился, словно он внутренне фиксировал услышанное.
– Это не характеристика, – добавила Лиза. – Это предупреждение.
В кабинете повисла тишина, прерываемая лишь тихим гудением батареи в углу – негромким напоминанием о движении времени.
Лаборатория была пуста. Занавески закрыты, лампы горели тускло, оставляя в углах мягкие тени. Папки на полках стояли ровно, хромированные приборы были выключены. Воздух был неподвижен, пропитан запахом спирта и пыли – давно привычной частью обстановки.
Игорь сидел за столом, слегка сутулясь, руки сцеплены на коленях. Пальцы побелели от напряжения. Он не избегал взгляда, но и не искал его. Глаза блуждали по столу, стене, спинке стула напротив, не фокусируясь ни на чём, как у человека, который несколько дней пытался не думать и теперь разучился это делать.
Анненков сел напротив. Ни блокнота, ни диктофона – только ровный, внимательный взгляд. Стол между ними казался тяжёлым, как барьер, не давил, но отделял, задавая точность разговора.
– Расскажите, что произошло сегодня в кабинете Рикошетникова, – произнёс он спокойно.
В голосе не звучало ни давления, ни сочувствия – только деловой тон человека, который собирает картину произошедшего.
Игорь дышал часто и неглубоко. Он покачал головой, будто не понял вопроса или делал вид, что не понял. Затем, не поднимая глаз, тихо проговорил:
– Он издевался надо мной.
Фраза прозвучала буднично, как простое констатирование того, что больше нет сил держать внутри.
– Говорил, что я никто. Что Софья смеялась надо мной.
Игорь судорожно вздохнул, будто воздух проходил с трудом, пальцы сжались ещё крепче.