– Её считали спутницей, близким человеком. Но позже появилась другая версия, неофициальная. Она была не просто с ним. Она была его первым удачным экспериментом, – Лазарев сделал короткую паузу, давая осмыслить сказанное. – Конечно, это всего лишь слухи, но совпадений было слишком много. Внешне она почти не менялась, никто не слышал её голоса. Когда она появлялась, профессор становился другим – менялись интонации, поведение, решения. Никто не обсуждал её влияние, но оно явно чувствовалось, особенно теми, кто работал рядом.
Анненков слегка наклонился вперёд:
– Вы лично с ней общались?
– Нет, ни одного слова. И это говорит о ней даже больше. Она была здесь, но отдельно ото всех. Словно часть замысла, но не часть коллектива.
Лазарев говорил ровно, без эмоций и лишних деталей, будто просто констатировал факты.
Анненков встал не спеша. Аркадий Сергеевич не предложил проводить его, не задавал встречных вопросов – только молча смотрел, как за гостем закрывается дверь.
На кладбище не было ни шума ветра, ни хруста веток, ни всхлипов. Всё погрузилось в молчание. Даже снег под ногами был тише обычного, покрывая ровным слоем мёрзлую глину вокруг свежей могилы. Шаги здесь были осторожными, словно каждый сомневался, стоит ли идти дальше.
Снег не искрился, он был серым от цвета неба. Воздух застыл неподвижно, в нём не было зимнего дыхания, лишь мёртвый, пронзающий холод, похожий на память, которую нельзя согреть.
Чёрные силуэты стояли полукругом: зонты, пальто, воротники. Никаких лиц – только фигуры. На большинстве из них читалась усталость и формальность присутствия, но некоторые явно несли настоящую боль. Рикошетников стоял с опущенным взглядом и напряжёнными плечами, его дыхание сбивалось. Игорь замер, едва сдерживая что—то большее, чем слёзы. Николай Волков, отец Софьи, специально приехавший из Бряльска, не скрывал горя: по его щекам молча текли слёзы, он не вытирал их. Это была не истерика, а тихая, бездонная скорбь, в которой слова не имели смысла. Он стоял с опущенной головой, будто происходящее невозможно было пережить. Каждый смотрел вниз: кто на венки, кто на крышку гроба, кто просто в землю.
Прощальную речь произносил профессор Рикошетников. Он стоял у могилы, не опуская взгляда. Голос его звучал ровно, напряжённо, без пафоса и лишней риторики. Он не читал с листа и не повторял заученное. Говорил коротко, сухо, словно хотел поскорее закончить, но знал, что обязан произнести эти слова лично.
Он вспоминал Софью как человека, который остался для него значимым, хотя и не всегда понятным. Отметил её упорство, талант и стремление работать не ради похвалы. Не назвал её ни коллегой, ни ученицей – только «Софья». Имя прозвучало всего раз, и этого оказалось достаточно.
Закончив речь, он замолчал, не сделав ни жеста, ни глубокого вдоха – просто шагнул назад. Последовавшая тишина была не переходом, а остановкой – словно воздух застыл, ожидая разрешения двигаться дальше.
Николай Волков стоял немного в стороне. Он не принадлежал группе, не сливался с ней. Пальцы его сжимали шляпу с потускневшими полями – держал он её так, будто боялся отпустить не просто предмет, а что—то гораздо важнее. Он не надел её – не забыл, не отказался специально, просто не смог.
Мужчина стоял прямо, сохраняя равновесие тела и чувств. В его позе не было ни вызова, ни показной стойкости – только напряжённая неподвижность, за которой скрывалось нечто невыразимое словами. Спина и плечи были напряжены, но не от холода. Взгляд направлен не на гроб, а куда—то сквозь него – в точку, доступную только ему.
Губы оставались плотно сжатыми, словно любое слово было сейчас лишним. Он не шептал, не молился – ничто не нарушало его внутреннюю тишину. Даже волосы, которые ветер постоянно бросал ему на лоб, он не смахивал. Его тело застыло не от слабости – от внутреннего усилия, которым он удерживал себя, пока боль была живой.
Люди постепенно отходили. Трое мужчин, опускавших гроб, торопились, словно боялись, что затягивать момент нельзя. Верёвки натянулись, дерево скользнуло вниз. Земля глухо ударяла о крышку, звук этот оставался последним живым элементом происходящего.
Николай не двигался. Лопаты сменяли друг друга, звучали стандартные слова. Кто—то крестился, кто—то отворачивался. Всё шло по давно написанному сценарию, и лишь Николай был вне его рамок – в своём времени, где Софья была ещё жива и прощаться не нужно было.
Когда земля легла ровно и венки были аккуратно уложены, закрепили табличку с её именем, как подпись под событием, которому ещё не хватало финала. Что—то осталось незавершённым, будто автор фразы не решился поставить последнюю точку.
Анненков стоял в стороне. Софью он не знал, но знал тех, кто собрался здесь. Он смотрел на Волкова и видел, что тот не просто держится – он не позволяет себе сломаться.
Покой не наступал. Не потому, что кто—то мешал, а потому, что никто не имел на него права.