– Говорил, что я всё выдумал сам. Что у нас ничего не было – ни чувств, ни встреч, ни разговоров. Что она просто жалела меня.
Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями, затем медленно поднял голову. Лицо его было бледным, губы плотно сжаты, а в глазах – опустошение, сквозь которое еле пробивалось что—то обжигающее.
– Потом он назвал её вещью. Не просто, а своей. «Моя вещь», – повторил он слова профессора. – Сказал, что она принадлежала ему.
Анненков не перебивал. Он сидел спокойно, чуть наклонившись вперёд, с сомкнутыми на столе руками. Лицо его было лишено явного сочувствия, но и холодом не отдавало. Он слушал не только ушами, а всем телом.
Игорь заговорил увереннее – не потому, что успокоился, а потому, что теперь вспоминал всё подряд, не фильтруя.
– Я не собирался устраивать сцену. Он вызвал меня сам, по работе. Я пришёл, не намереваясь ссориться и поднимать тему Софьи. Но он сразу увёл разговор в другое русло и начал унижать меня.
Игорь замолчал, несколько секунд глядя в сторону окна. Затем тихо, почти шёпотом добавил:
– Я схватил его за ворот. Не подумав, не успев остановиться. Руки сами потянулись.
Он отвёл взгляд, словно сам испугался своих слов, и продолжил:
– Он не ответил ударом. Вбежали охранники – он нажал тревожную кнопку под столом, я видел её раньше. Они просто вломились и вытащили меня, не задавая вопросов.
Игорь сделал глубокий, медленный выдох, будто освобождаясь от накопленного напряжения. Анненков не торопился говорить, позволяя комнате вновь наполниться ровным гудением вентиляции и тихим шипением лампы.
– Игорь, – произнёс он спустя некоторое время, – вы сказали, что это был срыв. Что именно вы называете срывом?
Игорь впервые за всё время посмотрел прямо на него. В его глазах не было ни вызова, ни раскаяния. Только усталость и потребность объяснить произошедшее.
– Я больше не мог терпеть. Каждый день видел, как он обращается с ней, не считаясь со мной. Забирал её из лаборатории, словно она его собственность. Я надеялся, что что—то изменится, но сегодня он сказал то, что говорить не имел права. И тогда я понял – больше не промолчу.
Он снова замолчал, и в кабинете воцарилась иная тишина – осмысленная, словно в переговорах, когда обе стороны понимают, что сказано достаточно.
Анненков сидел неподвижно, не записывая и не уточняя. Всё было понятно. То, что прозвучало, не поддавалось формальной оценке. Это не признание и не оправдание – скорее, рассказ о механизме, начавшем ломаться задолго до случившегося.
Следователь встал спокойно, размеренно, чтобы не оставить Игорю впечатления, что разговор можно продолжить. Тот остался сидеть, опустив взгляд в пол.
– Всё, – сказал он тихо. – Я больше ничего не добавлю.
Иван не стал возражать. Он понимал, что дальнейшие вопросы только разрушат уже сказанное. Выйдя из лаборатории, он закрыл за собой дверь и остановился в коридоре. Здесь пахло пылью и чем—то сладковатым – вероятно, утренним чаем. Сделав несколько шагов, Анненков прислонился плечом к стене. То, что он услышал, нельзя было внести в отчёт, но можно было понять и унести с собой.
Анненков постучал и, услышав короткое «да», вошёл в кабинет Аркадия Сергеевича Лазарева – заместителя профессора Рикошетникова, известного рассудительностью и честолюбием. Скрип двери нарушил тишину идеально организованного пространства. В кабинете всё было строго и симметрично: папки на полках выстроены по размеру, на столе ни одного лишнего листка, даже стул стоял ровно напротив. Атмосфера здесь была не рабочей, а подчёркивающей жёсткую дисциплину и полный контроль.
Лазарев поднял глаза от бумаг, но не встал и не проявил удивления, словно ожидал визита.
– Следователь Анненков, – представился Иван, подходя ближе. – Уделите мне несколько минут.
– Только если без протокола, – ответил Лазарев, кивнув на стул. – Иначе сначала мой юрист.
Анненков сел, оставив реплику без комментария.
– Мне важно услышать ваше мнение о профессоре, его методах и окружении.
Лазарев сцепил пальцы в замок и, помолчав, произнёс:
– Что вы хотите услышать? Что он гений? Возможно. Жёсткий руководитель? Безусловно. Вениамин Степанович не терпит возражений, пауз и размышлений. Ему нужны готовые решения и немедленное исполнение, а не дискуссии.
Анненков молча ждал продолжения.
– Вы спрашиваете из—за Игоря, – сказал Лазарев. – Это логично. Там всё было ясно с самого начала. У профессора не бывает учеников, только подчинённые. Кто—то приспосабливался, кто—то ломался, остальные исчезали.
Анненков приподнял брови:
– Исчезали?
– Переставали быть полезными и просто выбывали. Иногда тихо уходили сами, иногда их выдавливали, – Лазарев подался вперёд, понизив голос. – Если хотите понять, с чего всё началось, присмотритесь к женщине, приехавшей с ним из Бряльска. Официально её здесь не было: ни в ведомостях, ни в приказах. Но все знали, что она находилась в старом корпусе на четвёртом этаже. Для неё там выделили отдельную комнату, доступ в которую был неофициальным. О ней не говорили вслух, её не посещали, даже сплетничали осторожно и без подробностей.
Анненков слушал спокойно, не записывая.