Иван подошёл медленно. Волков по—прежнему стоял отдельно, немного в стороне. Рядом никого не было. Снег тихо, но отчётливо скрипел под ногами. Остановившись напротив, сотрудник СК слегка наклонил голову в знак уважения и протянул руку:
– Иван Анненков. Следователь. Простите, что в такой день.
Волков ответил не сразу – помедлив, будто решая, стоит ли принимать этот жест. Пожатие вышло крепким, деловым, не для протокола, а для взаимопонимания. Без лишнего нажима, но с ощущением, что между ладонями на миг прошла линия напряжения. Тепла в касании не было – лишь подтверждение, что оба пришли сюда не за словами.
Их взгляды встретились. Анненков смотрел спокойно, прямо и внимательно, без вежливой пустоты. Волков ответил сдержанно, не отводя глаз – не вызывающе, но и без уступки. В его настороженности не было защиты, скорее усталость человека, давно отказавшегося от объяснений в пользу молчания.
Это молчание повисло между ними не паузой, а частью разговора. Несколько секунд они просто стояли, словно проверяя друг друга на прочность. Казалось, оба увидели друг в друге то, что обычно скрывается глубже впечатлений и формальностей.
– Примёрзли, – сказал Волков, имея в виду не только ноги, увязшие в снегу, но и оцепенение, охватившее всех в этот день. Голос его прозвучал низко, с хрипотцой, без лишних интонаций, но явно говорил не о погоде.
Анненков коротко кивнул, не отвечая: это была не реплика, а точка входа. Он жестом предложил отойти в сторону. Волков не возразил. Они направились к часовне, где стены укрывали от посторонних взглядов, а густая ель создавала ощущение замкнутого пространства.
Здесь, вдали от других, под тусклым зимним светом сцена стала отчётливее. Воздух застыл, а мороз ощущался от земли – глубокий и пронизывающий. Снег под ногами сжимался с сухим треском, словно само это мгновение требовало плотности и ясности.
Анненков остановился первым, слегка повернувшись к Волкову, обозначив начало разговора. Тот тоже остановился, готовый к беседе, но не торопился её начинать. Они стояли напротив друг друга на расстоянии, комфортном для разговора и одновременно достаточном для внутренней дистанции. Ни один из них не произнёс лишних слов и не сделал ненужных движений: каждый понимал, что будет сказано только то, что действительно важно.
Молчание продлилось ещё несколько секунд – не напряжённое, а осмысленное, как начало мелодии, которую нельзя прервать. Оба были людьми, не привыкшими бросать слова без предварительного обдумывания, и оба это ясно осознавали.
Анненков спрятал руки в карманы пальто. Волков по—прежнему сжимал шляпу за поля, словно в ней заключалась опора для равновесия.
Первых слов никто специально не ждал.
После похорон они зашли в ближайшее кафе помянуть Софью. Кафе было маленьким, с тусклым светом и старой, едва читаемой вывеской. Пахло подгоревшим сахаром, застарелым маслом и крутым, пережжённым чаем. Тепло собиралось ближе к полу, и всякий раз, когда дверь открывалась, по помещению пробегал холодный сквозняк, заставлявший дверь слегка дребезжать.
Анненков сел у окна, повернувшись спиной к залу, выбрав более уединённое положение. Волков разместился напротив. На столе лежала белая скатерть с пятнами, стояла стеклянная пепельница, бутылка водки, две рюмки и простая закуска – больше формальная, чем реальная. За окном медленно, вязко двигалась метель, не кружась, а словно окутывая город своим неторопливым движением. Люди на улице шли, втянув головы в плечи, будто город стал для них слишком шумным и неудобным.
Анненков молча налил, передал Волкову, поставил рюмку перед собой и ждал. Волков не торопился пить. Он посмотрел на водку, словно это была вещь без вкуса, с единственной чётко определённой функцией. Потом поднял, выпил, не кривясь, и отодвинул.
– Она была живой, – сказал он после небольшой паузы. – Даже в детстве.
Он смотрел не на собеседника, а куда—то в сторону, на окно, покрытое влажным налётом от перепада температур. Улица за ним превратилась в размытый силуэт, не требующий ясности или ответа.
– В ней было что—то не детское. Не то чтобы взрослое, просто… Она смотрела так, словно понимала больше, чем говорила. И не всем доверяла. Не зло, а спокойно отстранялась, почувствовав фальшь.
Анненков не перебивал, не поддакивал – только слушал. Волков говорил ровно, сдержанно, как человек, который давно понял, что важное произносится без лишних эмоций – иначе не получится договорить до конца
– Её мать умерла рано, и Софья почти не помнила её. Мы жили вдвоём. Я много работал, а она росла сама по себе. Книги, музыка, немного танцев – но без особого увлечения. Училась легко, скорее от интереса, чем от способностей. Всегда схватывала на лету, но никогда не хвасталась. Если чего—то не понимала – спрашивала; если понимала – молчала.
Волков сделал глоток чая и поставил чашку на стол без выражения эмоций.
– Когда пришло время выбирать город для учёбы, я хотел отправить её в Питер. Но Софья выбрала Москву – уверенно и без сомнений. Я не стал настаивать. Просто позвонил человеку, которому мог доверить такую просьбу.