Анненков слегка подался вперёд:
– Рикошетников?
Волков кивнул и продолжил уже тише – не из осторожности, а из—за внутреннего ритма воспоминаний:
– Мы дружили с детства. Учились в одной школе, жили через улицу друг от друга. Он всегда шёл вперёд, я рядом. Потом вместе отправились в Москву, поступили в один вуз, даже в одну группу. Учились оба на отлично, но он был лучше. Я не завидовал. Понимал: каждому своё.
Пауза была недолгой. Волков добавил:
– После выпуска ему предложили место в Москве. Он согласился, а я вернулся в Бряльск – тогда были обязательства, от которых я не мог отказаться. А он остался там, где началась его настоящая жизнь.
Волков замолчал и перевёл взгляд на окно, за которым медленно и упорно шла метель. Он не обращал внимания на зал и бутылку, а словно искал в этом движении за стеклом какую—то внутреннюю точку опоры.
Анненков не торопил. Он медленно допивал чай, водка в стакане осталась нетронутой. В таких разговорах слова, произнесённые слишком рано, не помогают, а мешают.
Николай сидел, чуть опустив плечи, в которых читалась усталость. Он не избегал темы, но и не торопился к ней возвращаться.
Иван помолчал немного и спокойно спросил:
– Вы говорили, что Рикошетников остался в Москве. А женщина, с которой он уехал из Бряльска, – кто она была?
Волков медленно перевёл взгляд на след от пальца на стакане и стёр его ладонью. Затем поднял глаза, глядя куда—то мимо Анненкова, в прошлое.
– Она была красивой, – сказал он ровно, без эмоций. – С настоящей красотой, не журнальной. Той, что пахнет дождём, старыми книгами и чем—то опасным. Её нельзя было не заметить. Мы оба хотели её.
Он слегка сжал пальцы на краю стола.
– Только он был ярче. Увереннее. Даже наглее, если хотите. Он мог подойти, взять за руку, сказать нужное. Я думал, медлил. В итоге она выбрала его. И с тех пор я почти не видел её.
Наступила короткая, но ощутимая пауза. Анненков молчал. Волков продолжил чуть тише:
– А потом он женился на другой. Я удивился, но промолчал. Подумал: значит, всё закончилось. Но позже понял – нет, он её никогда не отпускал. Просто убрал с глаз. Они продолжали вместе ездить в экспедиции, работали в одних проектах. Он прятал её – не от коллег, не от семьи. От себя, наверное. Или от совести, хотя сомневаюсь, что она у него осталась.
Волков снова посмотрел в окно на непрекращающуюся метель.
– Жена всё знала, уверен. Она была неглупой, замечала. А он не терпит, когда на него смотрят по—настоящему – не просто глазами, а тем взглядом, что идёт изнутри. Он этого не выносит. Убирает таких людей. Не прямо, но убирает.
Анненков слегка напрягся – не резко, просто стал внимательнее.
– Думаете, жена умерла не от болезни?
Волков кивнул.
– Думаю, её убили. Он и она. Та самая, которую он привёз из Бряльска. Я не знаю, как это произошло, но знаю, зачем. Жена мешала не действиями, а молчанием, знанием и взглядом. Она не обвиняла его, но поняла всё. И этого оказалось достаточно.
Он помолчал и добавил:
– Та женщина могла быть кем угодно: инструментом, свидетелем, а может, и инициатором. У меня нет фактов, только ощущение, от которого не избавиться. С тех пор как её похоронили, я живу с этим чувством.
Он отодвинул стакан, коснулся пепельницы, в которой так ничего и не сгорело.
– Это не подозрение, не жалоба. Просто то, что не даёт покоя. И я не знаю, что с этим делать.
Волков замолчал. Слова закончились, как заканчивается плёнка в старом проекторе – щелчком и темнотой. Анненков не стал торопить паузу. Он взял бутылку и медленно налил в рюмки, не касаясь стеклом стекла. Волков спокойно принял рюмку. Выпили молча, не чокаясь, проглотив горечь, которой не нужны были слова.
Волков чуть опустил голову, изучая поверхность стола. Затем тихо произнёс, почти не двигая губами:
– Мне казалось, я забыл её. Прожил жизнь, оставил всё в прошлом. Стал другим человеком, с заботами и семьёй. Думал, это просто юность, которую не стоит оценивать. Но когда умерла Софья, понял, что ничего не прошло. Всё это ещё внутри, глубоко. И все нити ведут к нему.
Он снова замолчал. Анненков медленно отставил чашку и осторожно наклонился вперёд.
– Как её звали?
Волков не ответил сразу. Его взгляд скользнул по лицу Анненкова без оценки, с тёплой грустью человека, услышавшего просьбу, на которую не может ответить. Затем посмотрел в окно, где метель рисовала бесшумную картину без контуров.
– Имя? – переспросил он спокойно, с усталостью, без раздражения. – Для меня она умерла давно. У мёртвых нет имён.
Он отвернулся окончательно, показывая, что разговор исчерпан – не потому, что хотел этого, а потому, что иначе было нельзя. Это не был отказ или уклонение. Это было прощание с частью себя, которую невозможно озвучить, не потеряв чего—то важного.
Анненков не возражал, не стал задавать дополнительных вопросов. Просто кивнул – ровно, спокойно, принимая право Волкова молчать, особенно об этом.
Волков слегка приподнялся, сжав поля шляпы, словно собираясь уйти не сразу, а постепенно – выравнивая дыхание и собирая волю.