– Больше я ничего не скажу, – произнёс он уверенно, не глядя на собеседника, с интонацией человека, закрывающего дверь за разговором, который нельзя продолжать, не сломав всё окончательно.
Фраза прозвучала без вызова и грубости – простое подтверждение того, что продолжать бессмысленно.
Наступившая затем тишина была долгой, глубокой, но не тяжёлой. В ней не было необходимости что—то исправлять или доделывать. Только осознание, что есть вещи, которые никогда не будут сказаны вслух. Не из страха или скрытности, а потому что сами слова могут убить смысл. Иногда лучше оставить всё в безмолвии, чем ошибиться в формулировке.
Анненков не нарушал эту тишину. Он чувствовал её, словно воздух в кафе, насыщенный запахом старых книг, сгоревших фотографий и сухой травы, осыпающейся пеплом времени. В ней звучало не просто рассказанное, а что—то большее, чем исповедь или признание, – то, что нельзя записать в отчёт или передать кому—то другому.
Именно это чувство осталось с ним, когда Волков наконец поднялся, молча кивнул и вышел, не обернувшись и не сказав ни слова на прощание. Дверь за ним звякнула колокольчиком, метель снова ворвалась внутрь холодным порывом, и Анненков остался один, продолжая смотреть туда, где только что сидел человек, закрывший дверь не только за разговором, но и за частью собственной жизни.
На улице по—прежнему падал снег – медленно, монотонно, будто зима решила остановить время, позволяя обдумать сказанное и то, что осталось несказанным. Анненков сделал ещё один глоток остывшего чая, глядя на пустой стул напротив.
Ему больше нечего было спрашивать. Он знал достаточно, чтобы идти дальше. Не потому, что получил все ответы, а потому, что теперь понимал, какие вопросы задавать нельзя.
И в этом тоже была своя истина – та, что живёт в молчании между словами.
Был поздний вечер. В кабинете, где сидели Анненков и Сиротин, оставался лишь запах остывшего чая, бумаги и стёртого графита. Окно закрыли, шторы плотно задёрнули, и город за стеклом погружался в вязкую полутьму, расчерченную тусклыми линиями фонарей. На столе лежали папки, распечатки, пустая пепельница и две чашки с остатками давно остывшего напитка.
Анненков держал перед глазами отчёт, уже не читая его, а глядя сквозь страницы, будто собирая детали в одну картину. Напротив, чуть откинувшись и опершись локтями о колени, сидел Сиротин, время от времени проводя ладонью по лицу, словно стирал накопившуюся усталость.
– Начнём, – произнёс Иван, отодвигая отчёт в сторону. – Что мы имеем?
Напарник потянулся к чашке, сделал глоток и кивнул:
– Первое и очевидное – причина смерти Софьи. Вскрытие показало множественные внутренние кровоизлияния без следов механического воздействия, повреждений или ядов. Абсолютно чисто.
– И всё одновременно, – уточнил Анненков. – Будто организм сдался сразу по всем фронтам.
– Именно, – подтвердил Сиротин. – Печень, желудок, лёгкие – сосуды лопнули почти одновременно. В медицине такое бывает, но не с молодыми и здоровыми. Анализы чисты, токсинов нет. Сердце работало до последнего, пока органы не отказали один за другим.
Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе кабинета. Анненков медленно потёр пальцы, будто пытаясь избавиться от тяжести того, что не укладывалось в рамки привычной логики.
– Второе, – продолжил Сиротин, – сам институт. Полученные документы от Лизы и из архива показывают неофициальные проекты, обход этических комиссий и фиктивных добровольцев, существующих лишь на бумаге. Всё проходит через закрытые каналы, подписи скрыты аббревиатурами, данные зашифрованы. Видео и аудиозаписи без контекста – фрагменты разговоров, реакции, люди на кадрах порой теряют связь с реальностью.
– Люди? – переспросил Анненков.
– Телесно – да, – пояснил Сиротин. – Но то, как они себя ведут… Это уже не лабораторные исследования. Это эксперименты над сознанием – с тем, что вне контроля тела.
На мгновение повисла пауза, и за окном стал слышнее ночной город, словно подчёркивая, что история ещё далека от завершения.
– И, наконец, третье, – сказал Анненков, понизив голос. – То, что мы пока не можем озвучить официально. То, что он сделал.
Сиротин медленно поставил чашку на стол и прямо посмотрел на Анненкова. Удивления в его взгляде не было – только подтверждение того, о чём они оба уже догадывались.
– Ты уверен?
– Документы говорят сами за себя, – сказал Анненков. – Рикошетников утверждает, что сознание не умирает вместе с телом. Мозг сохраняет активность после смерти – не секунды, а гораздо дольше. Главное, он нашёл способ поддерживать эту активность.
– Мы это знали, – тихо заметил Сиротин.
Анненков покачал головой:
– Нет, мы лишь подозревали. А он проверил на практике. Он не просто фиксировал активность мозга – он управлял реакциями, создавал условия, чтобы сознание функционировало отдельно от тела.
– Ты думаешь, с Софьей произошло именно это?
– Я не думаю, – жёстко ответил Анненков. – Я вижу, что всё ведёт именно к этому.
Сиротин вздохнул и снова потёр лицо ладонью, не отводя взгляда от бумаг.