Он достал лист с краткой выпиской из архива охраны: входы, выходы, доступы к помещениям. В одной колонке были только инициалы, совпадающие по времени с визитами Рикошетникова.
– Возможно, это и не имя, а зашифрованный код. Но она появляется в ключевых моментах: доступ к лаборатории, активация серверов, сопровождение в поездках. Прямых доказательств нет, но её присутствие очевидно.
Сиротин выпрямился, его взгляд стал острее.
– Ты хочешь, чтобы я…
– Поезжай в Бряльск, – спокойно сказал Анненков. – Нужно выяснить, кто она и откуда. Кто её знал, где училась, где работала. Соседи, архивы, ЗАГС, поликлиники, школьные списки – всё, что можно найти. Главное – кто помнит её рядом с Рикошетниковым. Там должна остаться хотя бы одна ниточка.
Сиротин кивнул, не задавая лишних вопросов. Он понял: если имя стёрли, значит, оно что—то значило.
– Есть ощущение, – продолжил Анненков, – что она не просто тень, а ключ. Не преступник, скорее – начало или конец.
Он снова прошёл по кабинету. Движения его были неторопливы, но точны, будто он проверял в уме детали уже выстроенной схемы.
– Будь осторожен, – сказал он после паузы. – Бряльск не из тех городов, что охотно делятся воспоминаниями. Там всё держится на полусловах, взглядах и старых страхах. Эта история – не исключение.
Сиротин поднялся, взял папку и спросил, не торопясь:
– Сколько у меня времени?
– Неделя. Не больше. Потом события начнут разворачиваться сами, и времени копаться в прошлом уже не будет.
Сиротин взял куртку со спинки стула, не надевая сразу.
– Адрес? – спросил он.
Анненков передал ему исписанный от руки листок. Четыре строки, фамилия зачёркнута.
– Неофициальный. Но начни именно с него.
Они коротко переглянулись, без лишних слов.
Сиротин ушёл, не попрощавшись, просто вышел и закрыл за собой дверь. Шаги в коридоре затихли быстро, и в кабинете вновь наступила тишина. Анненков остался за столом. Он не открыл новых папок, не взял ручку – просто смотрел на лампу, чей жёлтый свет мягко растекался по древесной поверхности.
Раннее утро тихо вошло в особняк профессора Рикошетникова, осторожно коснулось стен и тронуло тяжёлые, наполовину задёрнутые шторы, за которыми медленно пробуждался мир. Дом впитывал нежный утренний свет, растворяя его в прохладе и тишине старых комнат, куда никогда не проникало слишком много тепла и яркости.
Милена Робертовна, как обычно, проснулась первой. Она привычно приступила к своим обязанностям, ухаживая за домом так, словно от этого зависело нечто большее, чем порядок или завтрак на столе. Экономка двигалась уверенно, но бережно, не нарушая утреннюю тишину. Каждое её движение было отточено долгими годами службы под сенью этих стен.
Комната Родиона Михайловича находилась в конце длинного коридора, словно нарочно отдалённая от остальных помещений особняка, будто старик сам выбрал себе это место, соответствующее его закрытому, настороженному характеру. Милена спокойно приблизилась к двери, но в этот раз что—то заставило её замедлить шаг и остановиться раньше, чем её рука коснулась прохладного дерева. Она задержала дыхание, нахмурившись и не понимая, откуда взялось это внезапное беспокойство, словно за дверью ожидало нечто, к чему она не была готова.
Собравшись с мыслями, экономка легко, почти неслышно постучала в дверь. Звук, мягкий и едва заметный, показался ей слишком громким в утренней тишине. Милена замерла, прислушиваясь, ожидая услышать знакомое шарканье шагов, тихий кашель старика или хотя бы раздражённый ответ. Однако за дверью царила абсолютная, почти ощутимая тишина.
Она постучала снова – чуть громче, увереннее, почти требовательно, но ответом вновь была лишь непроницаемая тишина. Милена нахмурилась сильнее и прижала ладонь к двери, будто пытаясь почувствовать хотя бы едва уловимое тепло из—за этой холодной преграды. Но древесина оставалась ледяной, передавая пальцам лишь собственную дрожь.
В сознании Милены проснулись тревожные мысли, от которых сердце забилось быстрее. Что если с Родионом Михайловичем что—то случилось? Последние дни старик выглядел нездоровым и угрюмым, словно его гложет что—то изнутри, заставляя избегать людей и любых, даже незначительных разговоров. Экономка замечала это, но предпочитала молчать, не желая создавать лишних волнений и конфликтов.
Она снова постучала – уже настойчивее и громче. Тишина теперь казалась ей не просто странной, но угрожающей, словно за дверью скрывалась тайна, к которой ей не было доступа. В груди нарастала тревога, выплёскиваясь наружу учащённым дыханием и сердцебиением.
Прижавшись ухом к двери, Милена пыталась уловить хотя бы малейшие признаки жизни в комнате: слабое дыхание, шорох страниц книги или шаги по скрипучему паркету. Но напрасно – комната, погрузившись в глубокий сон, продолжала хранить молчание. Милена колебалась, думая о том, что стоило бы войти и проверить, всё ли в порядке, но уважение к чужому пространству удерживало её. Родион Михайлович терпеть не мог, когда его беспокоили без повода, и всегда ясно давал понять, как высоко ценит своё одиночество.