На косогоре, в удалении от сбившихся в стайку деревенских домов, стоял одиночкой ещё один. Его окружала, как водится, немудрящая изгородь. А за изгородью стояла древняя старушка, приложив ко лбу руку козырьком, и старательно всматривалась: кто же я такая?..
Я подошла поближе. Старушка продолжала всматриваться. Удивительное было дальше. Бабушка сама, без наводящих вопросов, развернулась к реке и махнула костяной рукой в сторону заречья:
– Там дедушка-то ваш жил. Дом-то ихний там стоял. Большой дом… парк был большой, – говорила она медленно, сомнамбулически.
И совсем умолкла. Я глядела туда, куда было показано, и видела только едва выделяющийся квадрат когда-то прилежного хозяйства да несколько высоченных деревьев, тоже выделяющихся на среднем фоне, как и вся наша рослая порода выделялась на фоне северян-недоростков.
Мне надо было возвращаться в клуб, и я распрощалась с этой словно бы ожидавшей именно меня старицей… Так я побывала там, где и не чаяла побывать.
Лет шесть назад я снова отправилась из Тоймы в Вершину в сопровождении тоемских родственников – Лизы и Саши, двоюродных племянников. Саша хорошо знал здешние места, так как и жену взял отсюда.
И на сей раз мы много куда заезжали на вершинских горках, а когда спустились вниз, в село, я хотела снова увидеть тот дом на косогоре, то самое место, с которого так хорошо просматривается заречье. Но не нашла ни дома, ни бабкиного огорода, ни самого косогора. Вот ведь что удивительно!
В детстве у нас, ребятишек, были в ходу свои словесные абракадабры, ничего не говорящие взрослым, но для нас что-то значившие. Ну что, к примеру, может означать вот такая рифмовка:
Барин-татарин девку ударил.
Девка заревела, титьки захотела.
А ведь бегали и верещали подобную чепуху, за которой нет ничего, кроме чесания языка да языческой тяги к словесной игре.
Может, так проявлялось в нас идущее от предков древнее искусство заговоров и наговоров, первобытное колдовство?
Или вот еще пример подобной чепухи: «Чудо – юдо – решето». Что за решето? Откуда оно прикатилось? Что в этом образе?.. Но есть всё же что-то магическое в этих трёх словах, коль они прижились в наших детских считалках.
Пришло время, и чудо-юдо-решето прикатило в мою жизнь.
И прежде кое-что со мной случалось нерядовое, но проходило для меня незаметно. Это уж потом я стала многое из своего прошлого перечитывать, передумывать, и получалось, что я ещё в детстве могла не раз погибнуть, а вот не погибла: кто-то не позволил.
Опасные сбои с линии жизни случались и потом, и я, вконец раздосадованная, если не сказать измученная, своей непрокостью, неудачливостью, приняла крещение (откуда-то я знала, что не была крещена. Да и не могли родители пойти в пятидесятых на такой шаг: отец был государственным служащим).
Крещение совершалось в Москве, в квартире университетской подруги Валентины. В ночь перед крещением разразилась невиданная гроза, молнии чуть ли не запрыгивали в комнатку, где мне был предоставлен ночлег.
А уж грохот стоял!.. Не описать пером. То был поворотный момент в моей жизни.
Конечно, я ещё не раз сбивалась с достойной человека дороги, но возвращалась на неё всё охотней. Сейчас я припоминаю главные, этапные моменты этой дороги, когда меня, как пустынный чертополох, носило по монастырским руинам – по Соловкам, псковам, новгородам земли русской.
И я носилась, где одна, где с подружкой Валей… А для студентки, будущей журналистки, это не было хорошей рекомендацией.
Но тогда ещё жизнь не успела контузить страхом… Может быть, мою простодушную судьбу, выразившуюся таким вот нетипичным для того времени образом, отслеживали не только «люди в штатском».
Это предки мои с небес не дали мне погибнуть в безбожные годы кукурузника Хрущёва.
Остаётся только сочувствовать человеку в моей, тогдашней, без родительского пригляда, ситуации: сколько же придётся ему пометаться, помаяться во тьме с младых ногтей, пока он хоть что-то поймёт в себе, в потребностях своей души, в её предназначении, а, значит, и своём. Мне тяжело вновь представить то время, помню нескончаемые душевные травмы и отягощения. Душа не умела быть весёлой, она перемалывала и перемалывала какие-то идущие лавиной страдательные чувства.
Достоевский в своём «Подростке» попытался передать остроту и тягучесть этих чувств, которые уйдут сами собой в более зрелом возрасте, словно их и не бывало.
Но вот что… почему – по монастырям?.. почему не по черноморскому побережью, если цена студенческого билета и туда и сюда была в те годы приблизительно равной?
Объяснение пришло само собой, когда мне было уже под сорок, в годы, которые наконец-то я могла назвать своей тихой гаванью.
И всего-то их было с десяток…