Совсем недавно я узнала от сестры Лии, которая старше меня на тринадцать лет, что и её мама никогда не целовала. (Но сестре повезло больше – она была любимицей отца). Выходит, что не в усталости дело, не в выработанности материнских чувств. Мама была тоже великой молчальницей, и это не было бы особенно странно, если бы не вырастала она в семье, где было семеро по лавкам и пятеро из них – девки. Девчонки народ смешливый и говорливый, особенно когда в куче; откуда же взяться молчаливости?
Во всех пятерых сёстрах молчаливость проявлялась в разной степени и одинаково только в одном случае, когда речь касалась предков: тут вообще ничего невозможно было узнать. Какой-то заговор молчания!
На Руси традиция почитания предков прервалась только в двадцатом веке. Не могла же бабушка не рассказать внучкам о своих родителях?! Внучки вольно невольно ли, но запомнили бы хоть что-то. Ан нет, мои образованные сёстры – вполне интеллигентные жительницы Архангельска любопытства такого рода не имели. Значит, им ничего и не рассказывали. Но почему?..
Почему мне не рассказывали, я как-то могу объяснить: мама заболела ещё до моего рождения и уже не выбралась из череды болезней. Потом мы с ней жили далеко от Архангельска – врачи посоветовали ей сменить климат. Она умерла, едва я окончила школу, ничего не успев мне сообщить из того, что от меня скрывалось.
К сожалению, в ту пору эти вопросы были так далеки от меня. Отец… когда умерла мама, ему было уже семьдесят, и молчать-отмалчиваться ему оставалось совсем недолго. Только мои прямые, наводящие вопросы тёте Симе помогли мне хоть что-то узнать… про староверов.
Вернёмся к магнитофонной записи нашей встречи с Серафимой Степановной, где она рассказывает о том, как была сосватана в староверскую семью, на Завал.
– Вышла двенадцатая в семью. Дедко да бабка староверы. Дедко Максим хотел, чтобы я ухаживала… Чтобы пришла да в ноги падала. В ноги падала целый год, утром и вечером.
– По староверскому правилу?
– Да нет… такой был самодур. Юбочку надёрнешь да кофту кнопками назад и бежишь к нему, слова не смеешь сказать… Сама дура была. Нынешняя молодица, поди-тко, свёкру здравствуйте не скажет. А у меня смелости не было ругаться-то, что ли… Муж так-то хороший был мужик. В Тойме где-то учился. Грамотный. Учителем работал. Приехал на Завал и взрослых только учил. Раньше и взрослых ведь учили.
– Ну и разжились вы с ним? – спрашиваю совсем замирающую от затянувшейся беседы тётеньку-божий одуванчик.
– Как не разжились. Я и выходила туда, что сказали: хорошая жизнь будет. Уже деревня была – десять домов. И хорошо жили все. Дома двухэтажные. Были и одноэтажные…
– А что не пожилось-то?
– Мужик умер, дак ли… убежала из той семьи, – досказывает тётя Сима, с улыбкой припоминая своё вероломное бегство.
А я сейчас вспоминаю ту самую Чащёвицу, где закончилось девичество тёти, и где я даже провела два или три школьных лета в тётином двухэтажном доме, большом и скрипучем, как старинный баркас. На втором этаже широко раскинулась горница – светлая и весёлая, с большой постелью под тюлевым пологом для дочки Ангелины.
В этой горнице однажды нам, ребятишкам, расстелили общую постель – это когда приехал из Ленинграда братан Валерик, – и мы вволю натешились тогда разговорами о чудесах и сказками-страшилками.
Ту ночь тоже не забыть, если даже и захочешь. Проживанье у тёти Симы не прошло бесследно для моей души: именно там она впервые трепетала от ощущения загадочности мира. В доме чудились живые существа чуть ли не в каждом углу. А уж вечером на угоре… особенно у деревенских бань… там была особая зона, где, говорят, видели байнушку. Там же, в маленьком домишке, проживала престранная девица, выходившая на прогулки и посиделки в бархатном, барском, платье с розаном на гордо несомой груди и как-то особенно торжественно шествовала вдоль ручья…
А эти пляски-кружалы под гармонный наигрыш!.. Сцепляешься с кем-нибудь согнутыми в локте руками и ну кружить!.. Едва не слетаешь с орбиты, – но сцепленные руки не дают. Потом в весёлом изнеможении шарахаешься куда ни попадя – так закружишься под дикарский стон мехов и взвизги гармошки. Что-то было в этих игрищах одновременно и первобытное, и космическое. Словно это мы первыми облетали Землю, а уж потом полетел Гагарин Юрий Алексеевич.
Позднее я напишу рассказ про житьё-бытьё в Чащёвице. И его опубликуют в большой газете под моим же названием «Исусик и Тамара». Эта публикация откроет мне дорогу в университет и далее – в невообразимые дебри судьбы.
Если острый конец воображаемого циркуля поставить в районный центр Верхняя Тойма и очертить окружность, внутри которой и находятся описываемые мной объекты и субъекты, то радиус окружности составит не более двадцати километров. Вот в этом ареале и прошли жизни моих героев, если не учитывать редких сбоев по вине внешних обстоятельств. Ареал этот дольше многих других мест северной России оставался духовным прибежищем старообрядчества. Чуть ли не до Никиты Хрущёва там были признаки их самоотверженной жизни, хоть и чрезвычайно скрытной.