Моё паническое неудовольствие, разочарование этими словами проявилось само собой, спонтанно и бурно. Я была абсолютно не готова к жизни в лоне церкви. Я не хотела этого. Но смысл слов о религиозности моей был, как оказалось, и в другом.
Я
Это из последних предсказаний удивительной Ванги. Её уже нет на земле, но предсказанное ею продолжает проявляться в нашей жизни.
Перед своей физической смертью Ванга продиктовала для нас свои представления о том, как нам жить, чтобы человечеству стать более счастливым: всего-навсего надо исполнять заповеди. Но соблюдать все десять заповедей человечество никогда не будет способно, и нечего на это надеяться. Полагаться можно только на себя. Вот и будем жить по заповедям и заветам в очерченном для самих себя личном круге.
Хорошо, если моральный закон есть внутри нас, а если его там нет?.. Думаю, что таким людям по-своему трудно.
Обернувшись на своё детство, я не вспомню ни одного дурного урока, преподнесённого мне родителями (хоть не помню и ничего ярко противоположного): мои родители никогда не ссорились, отец не курил и на моих глазах даже не выпивал, я не помню ни одного срамного слова, сказанного им в моём присутствии, не было и разговоров о церкви, о попах и тому подобном.
У нас вообще не было никаких разговоров, в том числе и праздников. События такого плана я могу пересчитать на пальцах одной руки. Теперь я бы сказала, что это был холодный, аскетичный дом, и я росла в атмосфере неосознаваемой ещё мной постоянной напряженности. Я помню, конечно, моменты, выходящие из ряда вон.
Вот редкий случай: отец дома, и он весёлый, даёт мне большую бумажную деньгу для моей кошки-копилки; видимо, у него день рождения…
Вот мать сидит в самодельном кресле, укрытом белым холщёвым чехлом, слушает черное круглое радио, склоняясь над шитьём или вязанием, и напевает своим высоким голоском что-то церковное.
Я, хоть и не бывала ещё в церкви, но понимаю, что это – церковное. Именно в те годы (а мы уехали из Верхней Тоймы к сёстрам в Архангельск, когда мне было только десять лет) в Тойме доломали белокаменную красавицу-церковь. Ломали ночью, но ночи не хватило.
Мама постаралась, чтобы я не видела это сокрушение; наверное, не выпускала меня из дому – ведь храм стоял на одной линии с нашим леспромхозовским многоквартирным домом, смотревшим на Двину и заречье. Значит, мама не была чужда религии. Позднее моя тётя Оля захочет мне отдать красивую икону Строгановского письма, открыв, что её спасла Поля, то есть моя мама, когда ломали наш Троицкий храм.
Взять икону в Москву у меня тогда не поднялась рука, я рассудила так: здесь её родина – пусть здесь и останется. Потом пожалела: икону украли, вынесли из тётушкиного дома, но уже после её кончины.
Помню и ещё один эпизод, как-то коснувшийся религиозной темы: это было нечто вроде ссоры между родителями.
Нет, перебранки никакой не было. Просто мама раздражённо бросила в сторону вечно молчавшего отца странную фразу:
– Ух!.. староверское отродье…
Этот предгрозовой момент почему-то зафиксировался в моей памяти. Хоть за ним ничего не последовало. «Староверское» всё же оставляло засечки по ходу моей жизни.
Вот мы идём жарким летом с двоюродным братом Павлином (он жил у нас в Тойме, заканчивая десятилетку) в его деревню Чащёвицу, что за Двиной. По пути нам не миновать деревни Сойга.
Там мы решаемся зайти в дом к каким-то нашим родственникам, чтобы попить. Ведро с водой стоит в сенях. Неприветливая тётенька тёмного образа подаёт нам воды раздельно, каждому из другой кружки. Больше мы ничего не получаем, даже и попутных слов.
Потом, когда, взрослая, я стала дознаваться сведений о своих родственниках, окажется, что это была моя родственница по отцу и фамилию имела ту же, отцову, – Аввакумова.
Что же такое могло произойти, что так замкнуло уста всем этим людям? Откуда возросла эта нелюдимая суровость? Я бы и не спрашивала, может быть, если бы не замечала в себе самой эту черту, всё более доминирующую с возрастом. Это меня как-то не радует. Да и людей приостанавливает раскрывать объятья, хоть я не грозная, никому не командую, дескать, встань передо мной, как лист перед травой. Может, дело в моей матери?..
Да, я не могла вспомнить ни одного её материнского поцелуя. Я быстро нашла этому оправдание, думая, что она просто устала от предыдущих четырёх детей, сил и ласки для меня, поскрёбыша, уже не оставалось. Но ведь я не могла припомнить и другой какой ласки – попроще. Но наказание за мои дерзости иногда получала. Про это мне говорить не хочется: матерей дети не судят.