Крым, Планерское, Дом творчества писателей «Коктебель». 1980-е годы. Я вступила в Союз писателей и, как бонус, получила возможность бывать в Доме творчества. Домов творчества у писателей в ту пору было несколько. Я предпочитала этот, где были вкупе и море, и горы, а ещё Волошин и Цветаева в их нетленном духе. Бывала я там с сентября на октябрь, у хладеющего уже моря, но пару раз была и среди лета.
Говорю это затем, что не вспомню, в какое именно время судьба подарила мне «чудное виденье» – в Коктебеле жил с сестрой Виктор Александрович Мануйлов, замечательный лермонтовед, он же – хорошо замаскировавшийся поэт и т. д.
Мануйлов представлял из себя на ту пору чудное явление: низкорослый, беспредельно ото всех отъединённый и всех смущающийся, с птичьими движениями и птичьей головой человечек. Форма головы у него была неестественно вытянутой в направлении затылка. Таких голов у советских писателей не водилось.
Теперь-то бы я по-другому относилась к столь великолепному черепу. Ведь именно такие черепа изображали древние майя и аборигены Боливии, когда хотели рассказать потомкам о прилетавших к ним Богах.
Так вот, однажды я узнала «под секретом», что Мануйлов – хиромант, и что он якобы собирался передать своё опасное знание моему знакомцу – хорошему и поэту и человеку, но потом передумал. Конечно, эта информация взбудоражила меня, и я искала способа, как бы приблизиться к В.А. и попросить его хоть что-то сказать мне по руке. Задача была почти не выполнимой, ведь я дала слово молчать, не выдавать секрета. Кроме того, увидеть Мануйлова можно было только в обеденное время, когда он шёл по парку в писательскую столовую и, прихватив там пару тарелок с едой для себя и совсем старенькой сестры, быстро возвращался в своё уединение.
Срок моей путёвки подходил к концу, я рисковала уехать ни с чем, а возможность была редчайшая. И вот я решилась… Мы с некоей шустрой девицей подскочили к учёному мужу, когда он входил в тамбур своего коттеджного домика, и едва не напугали столь неожиданным натиском.
– Мы знаем, что вы можете… – и протягиваем к нему свои раскрытые ладони.
Вероятно, Мануйлов снизошёл до нас потому, что мы все были в укрытии, никто больше нас не видел. Он взглянул на ладонь Т. – свежую, молодую, почти не имеющую никаких резко прочерченных линий и, кажется, был успокоен и даже пленён увиденным. Он и сказал ей что-то в этом роде. А потом я развернула свою ладонь…
По лицу Мануйлова пробежало нечто вроде испуга. Он даже чуть-чуть отпрянул, но тут же взял себя в руки и сказал мне то, что сильно удивило и огорчило меня. Огорчили его слова, что я религиозна, при этом он показал большой крест на конце линии Сердца.
На это я, тогда далёкая от религиозности, почти возопила:
– Неужели только это предстоит мне в конце моей жизни?..
На что мне был примерно такой ответ:
– Чего вы испугались?.. И почему – в конце? Очень скоро вам многое откроется… многое…
Вот это было главным, что я услышала от Мануйлова о себе. То, что со мной трудно… что есть сложности в семье, я знала и без него. Но он добавил к этому, после некоторой паузы:
– …Но вы всё делаете правильно.
Эти его слова касались и моего сочинительства, на пути которого он увидел две полосы препятствий. Всё было и случилось по словам его.
С Мануйловым я могла бы встретиться ещё раз, но уже в Доме творчества в Комарово: мои две недели совпали и с его там пребыванием, он ведь ленинградец. Но я, сама не знаю почему, уклонилась от такой возможности. Достаточно было и того татарского набега на безобидного, кроткого человека, тщательно скрывавшего свои могущественные возможности.
Да и то сказать, он уже предупредил меня о странных событиях, которые действительно произошли спустя всего несколько лет. Предупреждён – значит, вооружён. Спасибо ему за это.
Мануйлов как человеческий тип вовсе и не тип, а необыкновенный экземпляр. В своём лермонтоведении он пришел к высочайшему результату – собрал, отредактировал и издал небывалую Лермонтовскую энциклопедию. И в искусстве хиромантии он был маэстро.
Поэт Ч. О. называл его – Главный Хиромант Советского Союза. Оспаривать это звание я и не подумаю, зная, что он изучал хиромантию не только по ладоням живых, но и (сказать-то страшно!) по ладоням мертвецов, в морге.
Подсказка Мануйлова помогла мне максимально избавиться от тогдашней душевной маяты, подсказала не бояться странного, а даже идти ему навстречу.
«Есть много странного на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Эту шекспировскую строку я испробовала и на вкус, и на цвет, и на ощупь.
Теперь я знаю наверняка, что есть иные планы бытия; они рядом, здесь, и некоторым из нас, наиболее достойным, они доступны.
Но настоящим беспокоящим меня откровением были слова ясновидца о моей изначальной религиозности.