Соседний с нашим Красноборский район, наименее потревоженный разного рода исследователями и по совместительству расхитителями предметов старины, сейчас поднимается из вод забвения, как достопамятный град Китеж.
Именно там прошли самые мощные, самые многочисленные гари. Не все, наверное, сейчас догадываются, что это самосожжения старообрядцев. Но в память о них немало поселений на русском Севере так и называют – Гарь. У Арсения Ларионова написан роман под названием «Лидина Гарь». Иркутский прозаик Глеб Пакулов недавний свой роман про Аввакума в Сибири тоже назвал коротко и грозно – «Гарь».
Чтобы попасть из райцентра в Вершину, надо пройти мимо тоемской окраины, по-старому это деревня Гарь. Потом миновать, перебравшись через реку Тойму, деревню Сухой Нос, а там уж, часа через два-три пешего хода, и будет Вершина.
Дорога в основном пустынная, никто возле неё не колготится: не продаёт и не продаётся, как это водится сейчас в центральной России.
Так вот, деревня Сухой Нос и есть та самая, где выросла моя мама, её сестры да убитый на войне их брат Анатолий. Сухой Нос вовсе не смешное название, а очень даже горделивое. Его дал кто-то понимающий в жизни и в английском языке, где слово НОС означает СЕВЕР.
Здесь действительно сухое, высокое, с прекрасным обзором место. Здесь, на высокой песчаной круче, над рекой с хариусами, когда-то была заросшая земляничником могила дедушки, Степана Дмитриевича Деснёва.
Откуда я это знаю? Об этом далее… Мы уже жили в Архангельских пределах (я – у сестры Нины Николаевны – в Заостровье, мама и отец – у сестры Лии Николаевны на Жаровихе), и вот возникла хорошая возможность продать дедушкин дом в Сваге. Дом Петра Николаевича Аввакумова давно стоял пустой, и его покупали под детский сад в Верхнюю Тойму.
Потом так и вышло: дом разобрали и перевезли в райцентр. Но прежде мама поехала в Тойму выправлять документы на продажу. И меня взяла. Вот тогда я и увидела во всей красе и сам дедов дом, и все его углы. Там было просторно. Дед занимал верхнюю комнату – светёлку, там он занимался какими-то своими таинственными делами, я заприметила там изящные аптекарские весы, лабораторные пробирки и несколько удивительной формы бутылок из-под вина, которые, как я понимаю, сейчас составили бы предмет коллекционирования, а тогда я распорядилась ими не самым лучшим образом, бросая из окна вниз и радуясь при этом бедной музыке встречи бутылок с землёй. Мне и позднее нравилась музыка стекла, апофеозом которой был звон хрустальных бокалов.
Конечно же, замысловатая художественная тара свидетельствовала о некоем достатке в семействе деда – Петра Аввакумова, жившего не без примеси эстетства.
Ещё большее впечатление оставили каретные сани, стоявшие на обширной повети. Сани, расписанные яркими цветами по черному фону, легко вместили бы на своих сидениях трёх-четырёх человек.
В Верхней Тойме в пору моего детства (а меня увезли в Архангельский город, напомню, после третьего класса) ещё можно было увидеть каретные сани: зимой они пробегали вдоль по Северной Двине своими маршрутами, а мы любили пристроиться на запятки за красиво выгнутой спиной кареты и прокатиться с ветерком… Снег блестит, конь летит, плётка свистит!..
Но таких красивых возков или выходных санок, как в дедовом доме, я уже не видела. И это воспоминание мне посейчас греет душу, словно бы я видела самого цыганистого, молодцеватого деда Петра.
Тут надо сказать о самой главной досаде моей жизни – у меня, как и у любого родившегося дитяти, было две бабушки и два дедушки, без этого не бывает нового человечка. Но беда в том, что я никого из них не видела, опоздав к их жизням. Причины было две. Одна в том, что отец мой потрудился над моим появлением на свет поздновато, в пятидесятидвухлетнем возрасте. Но это не главная всё же причина.
Как я узнаю совсем недавно, благодаря архивным документам, все мои деды и бабки поспешили упрятаться от бесконечных притеснений властей под землю.
К документам я ещё перейду. А сейчас доскажу про могилку Степана Дмитриевича. Видимо, завершив куплю-продажу, мама с сёстрами решили побывать на могилке своего отца. Собрались: мама Поля, Сима – Серафима Степановна Дубровина, Оля – Александра Степановна Лобанова, и Кланя – Клавдия Степановна Капустина. Все, кроме тёти Анны Чудаковой.