Правда, тётя Кланя Капустина, жившая на Гари, ждала нас в своей деревне, приготовив нам знатное угощение: на стол был выставлен большой, в полстола, противень с божественным холодцом. Такого холодца я больше никогда в жизни не едала, потому и до сей поры благоговею перед самим этим словом – холодец. Да и мама уже никогда больше не приедет в Тойму, и никогда больше сёстры не соберутся вместе после той встречи. Недолго побыв у тёти Клани, сёстры двинулись в направлении Вершины. Денёк случился необыкновенно погожий; наверное, стоял июль, пора, когда выпадает две устойчивых недели тепла. Воздух стонал от невыносимо прекрасного соснового духа. Мы шли по дороге с эскортом из красноствольных идеально стройных сосен. Подойдя к Сухому Носу, сёстры поднялись на ангельскую высоту крутояра, где каким-то звериным безошибочным чутьём среди еле заметных бугорков выделили свой, т. е. дедов. На нём полыхали рубины земляники, бегали весёлые мураши, из дёрна вылезали жить микроскопические изумрудные травки. Сколько жизни творилось вокруг во славу Создателя! Сёстры, тёти мои, развязали общий узелок, мы поели колобков и, примаявшись на непривычной жаре, прикорнули… Блаженный сон! Сон блаженных!..
Я не помню, чтобы мы спускались к деревне. Наверное, к той поре она уже сгорела. Горела, говорят, не однажды. Теперь-то я думаю, что это не от недостатка осторожности, а, судя по ландшафту, особой «вывороченности» местности, – здесь явное место силы, проще говоря, аномальных, необычных проявлений природы. Когда меня посетила столь простая и яркая мысль, я поняла своё всёвозрастающее желание каким-то образом выделить это место, включая и Вершину. Но каким образом русский человек выделял желаемый объект? На дереве он делал засечки, на земле ставил часовенку либо крест.
В пяти километрах на великий Восток, только по правую руку от дороги, когда-то была деревня Борисовская. Какой Борис её основал, никто теперь не ведает.
Но я-то теперь знаю: там жила моя бабушка Мария Яковлевна, пока не вышла замуж за моего дедушку Степана и не поменяла свою фамилию Силуянова на Деснёва.
От прадеда Якова Силуянова до моих дней ничего не добралось, кроме меня самой, старинной книги в районном музее с автографами, говорящими о принадлежности её Силуяновым, начиная с прапрадеда, да маленькой серебряной ложечки с витым держальцем и завершением, каковые характерны для семнадцатого века.
Кажется, её передала мне сестра, только и сказав, что дедушкина и что ею в церкви причащали…
Ничего себе информация: ложечка, которой причащали! Кто? Когда? И почему она у нас?
Вот тогда-то и стал всплывать в памяти рассказ тёти о нашем предке, которого племянники могилу рыть заставили, но срочный приказ из Москвы помешал довести казнь до конца.
Я не раз всматривалась в эту лжицу: она была позолочена… на внешней стороне ложа выгравирован символический знак лилии – принадлежность к французской короне.
Но этот знак меня до поры не так волновал, как другое – вмятинки на самой ложке, словно их покусывали острые детские зубки.
Но ведь так оно и могло быть в волнующий момент испития сладкой водицы – крови Господней! Ложечка – вот малый предмет, оказавшийся способным перевернуть слежавшиеся пласты истории нашего семейства, обративший её вспять, придавший всей череде мучительных жизней по заповедям Христовым великий смысл исполненной духовной работы.
И в этом море страданий судимые и судящие, наказуемые и наказующие на поверку происходят от одного корня.
Двадцатые годы прошлого века. Верхнетоемский район. Вершинский сельсовет. Понятно, власть советская. Религиозная картина внешне спокойная, никакая.
Тем не менее, если вспомнить расшифрованную аудиозапись рассказа тёти Симы, то народ религию не отверг.
Я спросила, были ли в Вершине староверы?
– Везде были. Собиралось много их. В каждой деревне, наверно, семья да две. У нас, на Сухом Носу, тоже много было староверов. Я на Завал выходила, бывало, – тоже были. Был ещё один дедко Максим… так тот был староверский поп.
– Ну а чем они отличались?
– Не знаю чем. Только садилися, знаешь ли, пить да ись отдельно, а так всё заодно.
– А дедушка Яков?.. Помнишь ли, какая у него была семья?
– Дедушка с бабушкой да дядя мой, Иван Фёдорович, да была ещё сестра мамы-то – Анна, она что-то больная была, дак не выходила замуж… тоже староверка.
В этом безыскусном отчёте моей тётушки было поразительно то, что она ни разу не упомянула фамилию Силуяновых, то есть родную, бабушкину. А еще то, что в староверах не числился ни дедушка, ни дядя, а только болящая Анна, тогда как дело обстояло вовсе не так. Вот какова крепость родительского молчания.
Несколько лет назад я получила доступ к интересному, долго скрывавшемуся от людских глаз (как и сонмы других) документу в затрапезной картонной обложке:
«Дело № 092/80 о лишении избирательных прав Силуянова Якова Дмитриевича.