Как многие русские (еврей Рихтер, не живший двадцать лет в России, чувствовал себя русским), Марк Рихтер стыдился того, что народ Украины лишен Крыма, злосчастного полуострова, который республике отписал наследник Сталина — жирнощекий Григорий Маленков, который стал Председателем Совета министров СССР. Маленков у власти продержался пять месяцев, «антипартийная группировка Маленков — Каганович — Молотов и примкнувший к ним Шепилов» была разоблачена очередным генсеком Хрущевым; однако украинец Хрущев территориальные фантазии Маленкова не отменил. Впоследствии, в роковом 1991-м, деля Советский Союз на страны, вечно пьяный президент Ельцин отдал советский Крым новообразованной Украине — проведя границы новых стран по республиканским, существовавшим внутри СССР. И теперь вопиющее нарушение международных прав — аннексия Крыма — жгло стыдом всякого прогрессивного русского гражданина; а фантазия Ельцина стыдом никого не жгла. В оксфордской беседе с Теодором Дирксом обсуждали аберрацию исторического сознания: если Сталин во всем неправ (лагеря, коллективизация, разгром НЭПа, расстрел Коминтерна, партнерство с Гитлером) и мы осуждаем действия людоеда (а мы ведь осуждаем?), то тогда следует осудить и передачу Украине шахтерского Донбасса. Или мы не осуждаем именно этот жест вождя? Если надо уважать мнение избирателей, то отчего не спросили мнение русского Крыма, передавая его в Украину? Профессора долго смеялись, были подвыпивши; в тот день, кажется, пили «Кот Роти», хорошее плотное вино с южных виноградников Роны. Но одно дело рассуждать вполголоса, отсев на дальний край high table, и совсем иное дело — говорить о таких вопросах с обиженным человеком, обмотанным портупеями.
Луций Жмур ждал ответа.
— Нет. Не москвич. — Да и какой он теперь москвич, столько лет прошло. Когда сказал, вспомнил кривые переулки с низкими усадьбами, тополя в ватном пуху, медленных стариков, идущих в магазин на углу. Летний закатный город, точно облитый сгущенным молоком — так, сонными потоками растекалась московская жара по дворам. Пойти с детьми и с Марией вдоль набережной. Или в Нескучный сад; да, хорошо бы в Нескучный сад сходить, потом сесть на речной катер, поплыть вдоль Кремля. Не будет этого.
— Не москвич.
— Ладно, поверю. Спрашивать, чей Крым, не буду.
— Зачем спрашивать? Сами знаете, чей Крым.
Римские сенаторы обладают взглядом, взыскующим истину. Подлинный Луций. Впрочем, какое еще имя носить командиру «Харона»?
Изучив Рихтера внимательно, Жмур повернулся к своему комиссару.
На комиссара глядели все обитатели вагона: взгляды были прикованы к желтым штанам Григория Грищенко. Ярко-желтые рейтузы с черными лампасами, обтягивающие бедра комиссара, сверкая, заполнили пространство коридора. Грищенко, снисходя к интересу собрания, шевельнул ногой, чтобы желтизна рейтуз вспыхнула пронзительней; при этом комиссар дважды обмахнул полное лицо веером.
— «Харон» не признает униформу. Грищенко — куратор и идеолог украинского авангарда, — объяснил Луций Жмур. — Мы в полку считаем, что идея свободы важнее униформы.
— Желтые штаны — это ответ желтой кофте Маяковского, — сообщил Грищенко.
Бас Грищенко не уступал басу Маяковского, но обладал дополнительным качеством, пряной вальяжностью, какая встречается только в густой сметане. Казалось, воткни в этот бас ложку, та будет стоять вертикально, как в полтавской сметане.
— Футуризм востребован, — басил Грищенко, — будущее Европы зависит от борьбы за волю Украины, это проект дискурса перемен.
Лицо идеолога культурных перемен было рыхлым, как распаренный вареник, жесткая борода окаймляла мучные складки. Из-за мучных щек блестели лукавые глаза; комиссар напоминал героев украинских сказок: живут в волшебной Диканьке такие прожорливые весельчаки. Первое впечатление было ошибочным: в глубине лукавых глаз леденела жестокая решимость. Григорий Грищенко представлял себя верхом на скакуне с нагайкой в руке. Вместо нагайки сейчас был черный веер из страусиных перьев.
— Боремся за свободу и в мистецве, и в политике, — сказал Грищенко и шевельнул ярко — желтым бедром. — Конгруэнтность свободы востребована обновленным человечеством. Мы за мир без империй и правил.
— Как это прекрасно! — воскликнула Соня Куркулис. — Смело! И в искусстве, и в борьбе за свободу своей страны.
— Мы на острие мировой войны, — сказала огненная женщина.
Боец с лицом провинциальной статуи сказал:
— Это лишние слова, Лилиана. Они не поймут.
Шевелюра Лилианы пламенела столь ярко, что алое кимоно Жанны сделалось тусклым, а драконы на кимоно съежились. Видимо, и кутюрье был не столь знаменит, как создатель пятнистого комбинезона. Огненная Лилиана Близнюк, раздвигая собрание в коридоре (причем Жанну отстранила локтем, а Соню плечом), прошла в купе и села рядом с монашкой. Монашка как раз расчистила место от вещей, собираясь пригласить седого беженца с ребенком, но огненная женщина отодвинула и старика, и монашку, села между ними, широко расставив колени.
