– Умереть обоссанным не хватало! – простонал он. Глаза его встретились с чёрными влажными глазами гунна, стоявшего над ним. Гунн готовил верёвку. Хёгни догадался, и последние остатки хмеля вышибло из его головы.
– А, чтоб тебя! Живым не дамся! – заорал он и, изо всех сил рванувшись, сбросил с себя труп и схватил меч, оброненный злополучным саксом. Прежде чем гунн успел отскочить, Хёгни рубанул его снизу по коленям. Гунна подкосило, и он осел на ковёр. Хёгни вскочил на ноги.
– Только попробуй кто подойти! – выкрикнул он. Силы были неравны; битва стремительно превращалась в избиение, дружина редела на глазах. Раненный в руку Гуннар изнемогал; кочевники насели на него со всех сторон, и он слабел от потери крови. Перехватив меч в левую руку, он просадил насквозь одного, распорол бок другому, но тут у него вышибли оружие, повалили и принялись вязать.
Северяне держали оборону много дольше, чем ожидал Атли. Солнце уже стояло высоко, сражающиеся задыхались от жары и жажды, вызванной пересоленной кониной; ковры были завалены убитыми и умирающими. Легко раненным было некогда перевязываться – они отражали натиск противника, пока не падали без чувств под палящим солнцем. Хуже всего приходилось тем, кто уже не мог подняться, но был ещё в сознании. Они не могли рассчитывать, что их добьют – никому не было до них дела, их тела тонули в окровавленных подушках, по ним прыгали и топтали ногами.
У истекающего кровью бледного фриза с чёлкой на лбу была отрублена нога выше колена; облизывая запёкшиеся губы, он переговаривался с лежавшим в двух шагах от него бородатым лангобардом с глубокой раной в боку.
– Вот так валяешься и даже окочуриться толком не можешь, – слабым голосом проговорил он. – Сушь, в рот как будто войлока напихали.
– Всё вино разлили, уроды, – прохрипел лангобард, и было непонятно, кого он имеет в виду. – Перед смертью не попьёшь.
Он страдал от жары ещё больше – на нём был стёганый доспех, снять который сил уже не оставалось. Фриз подтянулся, упираясь руками, и прополз немного вперёд. Прямо перед ним лежал вверх лицом, запрокинув голову, труп гота в одежде кочевника, заколотого ударом в грудь – в стане Атли было много готов, едва ли не каждый десятый. Фриз протянул руку и поскрёб пальцем подсыхающее кровяное пятно.
– А вот, чем не питьё? Погоди, сейчас добуду…
С усилием извернувшись, он выдернул из-за пояса нож и воткнул его в горло убитого. Потекла кровь; фриз поискал вокруг и подобрал золотую чарку со скифским узором. Набрав до краёв, он жадно присосался к ней, потом отполз назад и поднёс её к губам лангобарда.
– И то дело, – выговорил тот, – последнее слово будет за нами. Пусть Один посмотрит.
Они пили по очереди, и в глазах у них мутилось от боли. Потом фриз выронил чарку и рухнул без чувств, завалившись поперёк лангобарда.
Вскоре после полудня всё было кончено. Дружина Гьюкунгов была смята и истреблена до последнего человека; гунны неторопливо ходили по бывшему месту пира и добивали саблями тех, кто ещё дышал. Атли не нуждался в других пленных, кроме Гуннара и Хёгни.
Связанных братьев подтолкнули к нему. Атли разглядывал их, прикидывая, когда позвать Гудрун, чтобы произвести на неё нужное впечатление. Нет, не сейчас – ещё рано, подумал он.
– Попортили, олухи, – скривился он, увидев тёмный от крови рукав Гуннара. – Говорил же я, в целости брать.
– Второй нетронутый, – отозвался воин, державший за плечи Хёгни. Атли отмахнулся.
– Ладно трепать языком! Уведите его пока. Этого, младшего. Буду разговаривать с ними по отдельности.
Двое гуннов потащили Хёгни прочь; ещё четверо следовали за ними чуть в стороне для безопасности. Перед Атли остался Гуннар.
– Итак, – обратился к нему Атли, – у нас есть о чём поговорить.
Подойдя ближе, Атли с преувеличенной брезгливостью взял Гуннара двумя пальцами за его ухоженную остроконечную бородку. Он прекрасно знал, как оскорбительно это для германцев, и с удовлетворением наблюдал, как конунг заскрипел зубами.
– Разговор о моей сестре будет длинный, и мы его отложим на потом. А пока маленький разговор. О твоём золоте.
Гуннар стоял перед дверью, сжимаясь от холода. Здесь было ещё гаже, чем на мосту. Корочка льда под его ногами не таяла, и сверху сыпал какой-то колючий снег.
– Пусти же меня, уродина! – воскликнул он. – Чего тебе ещё не хватает?
– Не хватает того, чтобы ты вежливо поздоровался, – усмехнулась Хель, выглядывая в отверстие, прорезанное в двери. – Между прочим, для женщины это очень обидно, когда делают замечания по поводу её внешности. Кстати, ты и сам выглядишь довольно мило.
Фризский конунг снова опустил взгляд вниз, на собственное посиневшее тело, и прикусил губу от досады. Он мог только порадоваться, что не видит своего лица. Судя по свисающей на глаза пряди, волосы ему вернули, но цвета вроде мышиного. Ну что она глазеет, в бешенстве подумал он, если сама всё это с ним и проделала?
– Пусти, – устало повторил он. – Мне холодно.
– А ты думаешь, там, внутри, теплее? – рассмеялась старуха.
