— Если вы про нынешнюю ситуацию, — неожиданно восприняв сказанное на свой счет, вспыхнула Виктория Андреевна, — то да, я патриот, не меньший, чем вы. Это — интуиция. А разумное в том, что я как еврейка по маме давно хочу получить двойное гражданство. У меня сын еще призывного возраста, и мне за него страшно. Это уже эмоция. У вас есть сын или внук?
— Вами движет страх, — удрученно махнула рукой Варвара Сергеевна. — Но страх — эмоция бесполезная. Будет ровно то, что будет. Какой смысл метаться?
— Значит, сына у вас нет…
— У меня дочь.
— То-то и оно. Так что давайте оставим разговоры про страх.
— Да, дочь, так уж получилось! — вышла из себя Самоварова. И с досадой констатировала, что нервы в последнее время стали у нее ни к черту. — Но у дочери есть муж, и у меня есть муж. Мне тоже страшно. Не вижу смысла об этом думать. Послушайте, я в прошлом следователь…
Матросова округлила глаза:
— Ничего себе! Вот это неожиданность! Я думала, вы книги пишете или ищете, как развлечь себя, чтобы не сойти с ума после шестидесяти.
— Поверьте, — не обращая внимания на колкость, продолжила Варвара Сергеевна, — никому еще не удавалось подстелить соломки так, чтобы наверняка. Люди гибнут на дорогах, от рук социальных психопатов, от врачебных ошибок, а иногда просто ложатся спать и не просыпаются. — Она перевела взгляд на кусочек темного московского неба. — Простите за резкость. Я всего лишь коряво пыталась высказать вслух ускользающее. Ваша текущая ситуация тут ни при чем. Не могу облечь мысли в понятную форму, понимаю, что звучу напыщенно, возможно, фальшиво. Как писатель, которого никто не читает.
Виктория Андреевна глядела уже сочувственно, глаза ее выражали любопытство. Демонстрация слабости — беспроигрышная карта в разговоре едва знакомых людей. Сильным и собранным не нужны ни чужие эфиры, ни чужие мнения. Проявление слабости — верный мостик к чужой душе.
— Вы здесь когда-то кого-то любили? — подбив рукой осевшую в сырости вечера укладку, вкрадчиво спросила блогерша.
— Я всегда кого-то люблю. Только тем и выживаю. Как до шестидесяти, так и после, — отпустила себя на несколько длинных секунд Самоварова.
— Вы девчонка! — то ли с восторгом, то ли с усмешкой глядя на нее, хмыкнула уголком рта Матросова. — Гляжу на вас и вспоминаю, как вы меня отбрили, а потом, в Большом, глазом не моргнув, притворились, что мы добрые знакомые.
— Притворились как раз вы.
Виктория Андреевна неопределенно пожала уютными, укутанными в кашемир красного пальто округлыми плечами.
— Тебе можно позавидовать, — перешла она плавно и к месту на «ты». — Моя роль иная. Увы, я извечная ломовая лошадь. Таких, как я, начинают по-настоящему ценить только на поминках, и теперь уже не важно, в Израиле это произойдет или в России.
На утренней прогулке с Лаврентием Самоварова не выдержала и набрала Никитину. По ее предположению, он должен был все еще находиться на реабилитации в одном из сочинских санаториев.
— Сережа, как твое здоровье? — услышав знакомый низкий баритон, начала она.
Рядом вполне могла быть его законная, не так давно с трудом поборовшая онкологию, так что — не до сантиментов.
— Лучше, Варя, — пытаясь придать голосу бодрость, ответил Никитин. — Вчера даже пару километров прошел.
— Это радует. Ты всем нам очень нужен, — сдержанно, но от сердца добавила она.
— Ага, нужен… Уж куда вам всем без старика-то! — пытаясь придать давно севшему от курева и постоянного служебного ора голосу молодцеватость, крякнул полковник. — Давай, лиса, валяй, что понадобилось? Уж если ты звонишь, как пить дать чего-то хочешь.
За прошедшие десятилетия — считай, за целую жизнь — полковник изучил ее повадки, манеры, интонации голоса и даже паузы не хуже, чем она — его. Варвара Сергеевна почувствовала раздражение — когда-то давно он сам, женатый обманщик, негласно установил правило, следуя которому она звонила ему лишь по служебной необходимости или в чрезвычайных обстоятельствах. А теперь, больной и старый, он пытался, пусть и в шутейной форме, выставить ее эгоисткой.
— Видишь ли… я сейчас в Москве. Восстанавливаю биографию своего героического деда, — следя за Лаврентием, который напрягся при виде перебегавшего дорогу кота, объяснила Самоварова.
— Отличная идея! — безо всякого интереса отозвался полковник.
— Да. Правда, запоздалая.
На другом конце слышался фоном какой-то гул.
Кот, к счастью, шустро юркнул в подворотню, и натяжение поводка ослабилось.
— Ты на улице, что ли?
— Да. В ботаническом саду санатория, — Никитин пытался говорить спокойно, но она не то что слышала, скорее чувствовала его тяжелую отдышку.
— Есть, Сережа, загадка. В листе запроса личного дела офицера имеется запись от августа этого года. Дело брала на руки некая Самоварова В.П.
— Так, может, это ты и была? — крякнул Никитин. — Ты же постоянно жалуешься на память! — попытался он пошутить.
«Ох, не красят старость привычки молодости. Топорные шутки стареющих мужчин — точно надутые губы возрастных женщин».
— Я Сергеевна по отчеству. Это я еще помню.
— И я, представь, тоже. Так в чем загадка?
