— Как только цветки погибнут. Через сутки они перестают выделять запах, буреют, сереют и рассыпаются в прах, а так, даже если ты их в огонь бросишь, их действие не прекратится, — Волк говорил с трудом в глазах стало появляться какое-то безумное выражение и они засветились изнутри диким багровым цветом. — Степан, скорее! Я уже едва сдерживаюсь.
— Волк, я не могу! Я не могу тебя убить! — Степан смотрел на него с отчаянием и ужасом.
— Как же ты не понимаешь? Я через несколько минут не смогу уже справляться с собой, и кинусь и вас уже ничего не спасёт. А когда действие пройдёт, то не смогу жить, увидев, что натворил. Катя, ты меня потом оживишь!
Катерина вдруг сообразила, что последние слова, сказанные Волком это не правда. — Волк, ты врёшь! Живая вода не действует после этого кровоцвета? Да?
Волк глухо застонал, ему уже было очень трудно не смотреть на шею названной сестры, он ясно видел, как там пульсировала тонкая жилка, а в ушах всё сильнее звучал приказ «убить». Бурый неимоверным усилием погасил в себе это желание.
— Это уже не важно, Катюша. Я не смогу жить после того, что сделаю. Не мучь меня. Мы попались, и я должен уйти. Или уйти сейчас, понимая, что я ухожу не навредив тебе, или через сутки, когда у меня сердце разорвётся от горя, если я увижу, что наделал. Я люблю тебя, сестрёнка. Я не смогу жить без тебя. Степан, ты должен это сделать. Молю тебя. Пока ещё можно. Спасай её и себя, да и меня тоже, это будет быстро и я не буду мучиться, — Волк поднял голову. — Бей по артерии, ты знаешь где. Да скорее же! Торопись!
Степан вынул меч. Руки тряслись, он вытер слёзы, и шагнул к Волку, и тут со спины услышал старый напев:
Катерина первый раз в жизни пела в полную силу так, как учили её алконосты на своём острове, и этот её навык и старая колыбельная с её словами подействовала так, словно кто-то нажал кнопку выключения на приборах. Мгновение и на грубом каменном полу в глубоком сне лежали оба, и Волк, и Степан.
— Теперь остаётся только понять, смогу ли я петь сутки? — подумала Катерина. И сама себе сказала. — Смогу! И буду! Тоже мне удумал, убить его! И не мечтай братец, я напою тебе лучшие сны, и ты отдохнешь, а потом я лично изловлю мелкого гада и повыщипаю у него весь куцый хвост и пусть потом будет с голым охвостьем, раз голый подбородок его ничему не научил!
Катерина пела каждый раз, как только кто-то из спящих начинал подавать признаки жизни, и хотя она этого не знала, но сила её колыбельной была такова, что даже над плитой, которая их закрыла, в ближайшем лесу и на холме и за холмом и на озерце, спали все живые существа в радиусе нескольких сотен метров.
Весь день было терпимо, а ночью спать захотелось так, что она несколько раз ловила себя уже в дрёме.
— Нет уж, держись! — командовала она себе, умылась ледяной водой из фляжки, надавала сама себе пощечин, съела шоколад и напилась крепкого-крепкого чая со скатерти-самобранки. Но под утро усталость и сон начали брать своё. Она смотрела на кровоцвет. Цветки съежились и края лепестков начали буреть, но они ещё действовали! Тогда Катерина взяла у Степана кинжал и сильно уколола руку. — Уй! Больно-то как! Хоть так, но надо продержаться! — два раза пол начинал стремительно приближаться, и она чуть не падала головой вперёд, натыкалась рукой на остриё кинжала, вскрикивала и просыпалась, начиная снова напевать колыбельную для Волка, наконец, цветы кровоцвета полностью стали бурыми, потом темно-серыми, потом посветлели и рассыпались словно серая зола в отгоревшем костре. Волк вдруг легко вздохнул, опала поднятая дыбом шерсть, и он во сне сладко потянулся, а потом свернулся в уютный меховой калачик.
— Всё. Действие закончилось, — сообразила Катерина. Она едва сумела дойти до стены и прислониться к ней, вниз на пол она уже опустилась в глубоком сне.
Степан проснулся первым. Катерина всё-таки пела Волку и ему больше досталось. Он непонимающе смотрел на спящих, а потом всё вспомнил, вскочил на ноги, схватил меч и присмотрелся к Волку. Тот безмятежно спал. Под ногой что-то зашуршало. — А это что? Тут цветы были… Они рассыпались в прах? Так сколько же мы спали? Сутки что ли? Ну, ты и даёшь, Катька! И сама вырубилась. Не мудрено, если убаюкивала нас сутки. А где мой кинжал? — он обнаружил что оружия нет, закрутил головой и увидел его под рукой Катьки. — А это что? Почему он в крови? Блин, что она с рукой сделала? Будила себя так, что ли? Нифига себе!
Степан горько пожалел о том, что сумку свою забыл, снял с себя плащ и укрыл Катерину, обернув ей руку полой плаща. — Пригодился бы хоть её шарфик разнесчастный, но достать-то из её сумки я его не могу, я даже не вижу эту её сумку, — думал он. — Ну, ладно, проснётся, сама ладонь обработает.
