- Ну, да, ну, да ... как в песне: "да куда ж ты денешься, влюбишься и женишься..." Сама-то в сказки веришь? Взрослая достаточно... Или думаешь, в Японии невест мало, или дуня деревенская из русской избы, что коров вчера пасла, в жизни-то сподручнее будет? Ты это... на землю-то спустись. Тебя умыть, шмотки от фарцовщиков снять, так и не отличить будет от тысяч таких же голозадых. Молодость - единственный твой козырь, да и то, эта, так сказать, особенность очень быстро проходит. И всё... - выдохнул Шеремет, словно сам с собою спорил о предмете, напрямую его касающемся.
- А вам-то что за дело, - озлобленно спросила Лида, - до дуни деревенской? Живёте в параллельном с нами мире, всех нас, простых смертных в кулаке своём держите, за каждым всё видите, строчите, в личное дело складываете, а можете представить, что люди могут просто любить? Партия не запрещает? Вы же всем нам внушали на инструктаже, что семья - это ячейка общества.
- В том-то и дело, что семья. А как ты видишь советскую крепкую социалистическую семью с иностранцем? Он же - выродок, выходец из капиталистического мира! Или вздумала, Нелазская, лить воду на мельницу капитализма? - Шеремет вовсю раздухарился, оседлал своего любимого конька. Эта фраза его про "воду на мельницу капитализма", услышанная, очевидно, на каком-то партийном заседании или собрании комсомольской ячейки, разжигала в нём приступ необычайного патриотизма. Причём патриотизм виделся в обожествлении партии и строя и негодовании по поводу эксплуатации и притеснении рабочего класса за рубежом. Если в те годы тотального дефицита удавалось достать отрез вельветовой ткани, то в ателье портной категорически отказывался сшить из неё джинсы. "Ну, если не джинсы, то техасские брюки можно?" - робко спрашивал заказчик. "А, ну, это другое дело!" - и портной принимался за работу. Главное, чтобы нигде не сквозило лояльное отношение ко всему зарубежному. Как Цербер, стоял Шеремет на страже железного занавеса в родном его Черяпинске. Вот такие вот Лиды из глухомани, только, смотри, подучилась чутка, пообуркалась в городе и - на тебе, куда метит - замуж за японца. Какая тут любовь к едрене фене? Сладкой жизни захотелось, шмоток да косметик заграничных, не трудом каждую копеечку зарабатывать, а содержанкой у капиталиста-душегуба быть. И вот это лучшая его сотрудница, надежда органов, и всё псу под хвост! Шеремета трясло. Его обычно флегматичный рассеянный и вялый взгляд горел ненавистью и возмущением. Дрянная девчонка! Вместо докладов своему руководству взяла и так вот всех вокруг пальца обвела. Прав был Сопойко: "Положиться на женский пол можно, а вот полагаться - никогда!" "Стерва," - злобно выругался про себя Шеремет, не предполагая даже, что через два месяца к Международному женскому дню всех трудящихся из Токио в Москву прилетит самолёт с приданым и званными гостями на свадьбу Лиды и Такаси Накамото.
Часть 7. Свидание с матерью.
- Благослови, матушка, - Лида опустилась на колени перед скрипучей рассохшейся деревянной кроватью матери. В плохо отапливаемой прохудившейся полусгнившей деревянной избе на самом краю Нелазского лежала хворая Анисья Марковна, мать Лиды. К ней частенько захаживала Лидина подружка, с которой Лида вместе выросла, вместе когда-то водила коров на выпас, бегала с ребятами через костры прыгать, училась плавать и плести венки на голову, гадать на святки, делилась всеми своими радостями и горестями. Лида любила её и доверяла ей всё самое сокровенное: и мысли, и планы, и мечты, и горечи свои девичьи, и неудачи, и нагоняи мамкины, и всеми своими переживаниями делилась с ней, как на духу. Леночка Сухомлинская, дочь учительницы географии и военного в отставке, работала в деревне на почте, часто получала и относила Анисье Марковне Лидины нескромные денежные переводы и всё удивлялась, как хорошо Лида устроилась в городе. "И как ты так, - охала Леночка Сухомлинская, - все девки, кто в город подался, горе мыкают, а ты - как сыр в масле катаешься. Что ни шубка - то шедевр, что ни платье - то кримплен. Сапоги у тебя датские, духи хранцузские. За здорово живёшь!" Лида смеялась в ответ. Её искренне забавляла такая простонародная, простая и до боли знакомая ей речь. Стараясь привезти Леночке какой-нибудь подарок, Лида не знала удержу в своей щедрости. То пара фантазийных польских чулок с рисунком, то кашарелевский батничек, то духи "Ландыш серебристый", то яичный шампунь сразу ящик, чтоб надолго хватило, а на этот раз Лида поразила всех связкой странных рулонов - словно бублики, на верёвку были нанизаны рулоны туалетной бумаги. Эту роскошь Лида видела только в валютных ресторанах города. Нет, не порванная на куски газета "Правда" или "Красный ткач" украшала полочку в уборной. Теперь для всякой нужды были рулоны серой жамканной грубой бумаги специального назначения, "как в лучших домах Лондона и Парижа". И вот этот сверхценный подарок Лида от всего сердца в холщовой замотанной сумке везла больной матери и Леночке, подружке своей Сухомлинской.
