Проснулась от вибрации. Пока пыталась найти телефон, сбросили. Пропущенный от мамы – и не один, а пять сразу. Вчера забыла поставить на зарядку, и за ночь телефон разрядился в хлам; экран мигнул на прощание и погас. Вставила вилку в розетку, подергала проводок и только потом заметила непривычную тишину: холодильник не работал, электричество опять отключили. Проклятый ремонт дороги.
Делать нечего, ужасно хочется чего-нибудь сладкого. Натянула домашние штаны и спустилась вниз. На улице по-прежнему тепло, но уже облачно и душно, как перед грозой. В который раз отмечаю, как мне нравится этот двор, нравится округлый розовый краешек здания с осыпающейся парадной штукатуркой. Нравится, разумеется. Но это чужое.
Я люблю
Четверг, позднее тихое утро. Часы на остановке показывают четвертый день недели, хутишабати. Дата складывается в уравнение из четверок и двоек. Захотелось подышать – и не в силах придумать другой вариант, я пошла на нашу с Кисулей скамейку. Если все же начнется дождь, смогу быстро вернуться домой – а пока сижу и записываю.
Внизу переливается Кура. Торговки на Дезертирском сейчас ругаются, стоит вонь кильки вперемешку с соленьями, и кто-то в переходе мерит накидку, всю в цветах. «Мертвый город», – сказал он однажды. То ли из-за вчерашнего, то ли из-за странных звонков вдруг настигло ощущение беды, несчастья. Я обернулась, проверяя, на месте ли размашистое
Горы. Горы. Горы. Что, собственно, их красота хотела сказать мне? Горы потускнели и выцвели, как на старой карточке. И я чувствовала, видела – через облака, через особую горную вязкую тоску, вечную, кажется, – будто все праздничное, искрящееся, переливающееся тоже исчезло. Вместе с электричеством. Вместе с Кисулей.
Однажды он появится здесь, подсядет ко мне – и все начнется сначала.
Все будет по-прежнему.
– Андрей тут. Мама?
Рация издает треск. Звук такой, как когда переключаешь радиостанции – обрывки голосов складываются во фразы. Внушает если не доверие, то его тень.
– Какой совет вы бы дали живым?
– Надо… в жизни… совершить кругосветку.
Маша включает следующее видео. Тот же мужик в кепке водит рацией над заброшенной могилой, между выбитыми датами – пять лет. Голос из рации говорит жалобно и ровно, без переключений: просит
«Вы чё, придурки? Это детский голос, сгенерированный в программе 3D Sound Max, платной версии».
«Чувак, ты не промах, раз выбрал ребенка, умершего в 1936 году. Иначе б родственники давно нашли вас и дали в бубен за такие фокусы».
Маша раздраженно закрывает вкладку. Шарлатан.
На очереди – женщина в черной повязке. Все они лежат на кровати непременно в черных повязках, руки по швам. Обычно рядом мужчина, который задает умершему вопросы. Эта делает все сама: называется ченнелинг плюс регрессивный гипноз. Говорит, значит, и за себя, и за душу.
– Я приветствую вас. Кто вы? Я странник из альфы Центавра. Андрей, можно задать вам несколько вопросов? Конечно. Спасибо. Скажите, почему вы умерли? Ошибка, сбой программы. Я должен был прожить еще тридцать лет, создать крепкую семью…
Маша вздрагивает.
– …очень рано все получилось, сбился с пути. Вы были на своих похоронах? Видел. Было мало времени, я прощался с местами: заходил в театр, домой – но дома не было никого. Когда вы потеряли сознание, то понимали, что это конец? Да, понимал. Переход был легким?
Пауза.
– Отдаляется, – шепчет женщина. – Не хочет говорить. Андрей, я не буду больше задавать этот вопрос, извините. Скажите, это ваше было первое воплощение? Нет, примерно пятое. Вы всегда были актером? Нет. Был шарманщиком, даже торгашом был…
На слове «торгаш» из нее вырывается сочное «гэ». Отец бы не смог так. Отсебятина. Маша морщится и почти закрывает вкладку, как вдруг слышит:
– Мне жаль было оставлять моих дочерей. Машу и Машу. У вас же только одна родная дочь? Нет, их две.
Не то чтобы Маша верила в такие вещи – всякие ченнелинги и спиритизм, – но в ее положении нужно хвататься за каждую ниточку.
В десять лет она сама пробовала задавать вопросы: заваривала кофе, он убегал и вонял прогорклым. Подвешивала цыганскую иголку над листком бумаги. Ничего путного не получалось, буквы складывались в абракадабру. Она не знала: может быть, отца надо звать не по фамилии-имени, а просто – «папа»? «Папа, приди»? Даже мертвому она стеснялась так говорить.
Всего раз отец снился. Был ленинградский снег, она выскочила из трамвая и побежала за ним. Впереди маячили дубленка и кепи, отец шагал уверенно, не оборачивался.
– Стойте! – закричала Маша на вы. – Остановитесь!
Но отец так и шел, и чем быстрее Маша бежала, тем дальше уплывал силуэт в дубленке.