Февраль – а я в одной толстовке! Сижу на ступеньках, горячих от солнца. Рядом катаются на скейтах подростки, две девочки едят пиццу прямо из коробки. Собаки с ума сошли от счастья. Все какое-то золотисто-розовое, в солнечных зайчиках, травинки ласковые. Как там поется:
Потом встретили знакомых Тамары, двух белорусских моделей. У одного розовые брекеты и бычья шея, перетянутая маленьким жемчужным чокером. Какие-то они слишком гладкие, будто маслом смазаны. Обедать ходили, ради смеха – пельменями со сметаной в горшочке. Хорошо было.
Захотелось продлить удовольствие – и написала Кисуле, что хочу увидеться прямо сегодня, этим же вечером. Согласился, конечно, но через два часа. Посмотрим, каким он стал.
Нужно записывать быстро.
Он стоял на мосту. Заметила его издалека, но не узнала – хотя странно. Кепочка, рубашка, джинсы-шаровары.
Он говорил намного лучше, почти чисто. Лицо его было спокойное и безразличное, ровного персикового цвета. Отросшие пряди собрал в хвост под бейсболку.
Он
Мы стояли на мосту и смотрели вниз, на парк Рике. Шар, плавно покачиваясь, поднимался над городом – а солнце, наоборот, почти скрылось за Картлис Деда. Облокотились на ограждение, но он был выше – выше! Будто вырос за пару месяцев – или уменьшилась я.
Я смотрела на его спокойный, мягкий профиль во все глаза. Стало темнеть, пошли на нашу скамейку. Кисуля придвинулся и уверенно, мерно, спокойно поцеловал. Потом положил голову мне на плечо и выдохнул.
– Finally I'm happy[32], – сказал он.
Я поджала ноги и обернулась. Сзади во всю стену было размашистое граффити – никогда раньше не замечала. Кажется, там раньше рос куст. Вырубили? Слово. Внимательно вглядываясь в змеиные изгибы, я сложила:
– Какие планы на вечер? – спросил. Без единой ошибки.
Я пожала плечами. Голова в бейсболке подпрыгнула, и он сел ровно.
– А у тебя?
– Может быть, – он игриво улыбнулся, – может быть, посмотреть на тебя голую. В твоей кровати. Как насчет этого?
Кисуля прежний был решительно не способен на такое. Он мог только мямлить, выпендриваться и дуть губки. Это кто-то другой у него внутри, кто-то новый.
И этот кто-то стал интересен мне в ту же секунду.
Дома страшная грязь. Мне кажется, я нарочно не убиралась, чтобы снова не притащить его, – как некоторые женщины не бреют ноги, защищая себя от случайной связи. «Смотреть, руками не трогать» не вышло. Кисуля сидел на диване, откинув кудрявую голову на подушку, а я пыталась хоть немного привести в порядок кухню и ванную. «Прекрати, – отозвался он из темноты. – Иди сюда. Мне плевать на твою квартиру, я пришел посмотреть на тебя».
Он стал вдруг очень печальный и какой-то внезапно взрослый. Под клетчатой голубой рубашкой у него оказалась другая, почти графитного цвета. Больше не было запаха сигарет и дешевого парфюма: Кисуля пах чистотой – новой, невообразимой, сладкой, непостижимой. Мне хотелось проглотить его целиком, лишь бы оставить
Кисуля чернел надо мной, как глыба, и отстраненно делал то, что ему хотелось, справлял нужду моим телом. Как раньше я пользовалась им, представляя других мужчин. Теперь я смотрела на него во все глаза, я стонала специально, я мысленно умоляла его посмотреть на меня так же, как раньше, – но он механически двигался. Не закончил. Встал. Молча натянул рубашку и джинсы.
– I need to go[34].
Я уставилась на него, ничего не понимая.
– Останься, – сказала я, сама не веря в то, что произношу. – Побудь со мной.
– Не могу, – он помотал головой.
– Можешь. Всегда оставался, – капризно повторила я.
– А сегодня уже не могу, – печально сказал Кисуля.
Я зачем-то цеплялась за его впалый живот, обнимала, тыкалась в шею. Он только гладил меня по голове и смотрел куда-то в угол оконной рамы. Я канючила – слушала себя, не узнавала, была себе в ту же секунду противна, но канючила. Зачем-то мне надо было переломить Кисулину волю, заставить его побыть здесь, поближе рассмотреть, послушать утром его свежие бредни – и успокоиться, и вышвырнуть уже с чистой совестью. Но он сидел на кровати как пластмассовый и продолжал гладить мою голову одинаковыми, мерными движениями.
В конце концов я подумала, что пускай, так даже лучше – и пожалуйста. Запишу дневник, посмотрю что-нибудь, проветрю комнату, высплюсь. А с ним разберусь потом.
– Черт с тобой, уходи.
Он закрыл дверь и бесшумно растворился во мраке.
Снилась муть: меня накрывала черно-серая волна – но вода была не вода, вязкая и тягучая, резиновая, душила и стягивала. Что-то было не так в мире, что-то было не так.