Про отца Маша узнала лет в десять. Они жили вдвоем с матерью на станции метро «Академическая», в длинном доме с универмагом «Кристина». Маша любила свой район осенью, когда тротуар засыпали красные листья. Из булочной пахло маком, корицей, расплавленным тестом. Она знала тут каждую таксу, и каждого дворника, и зеленщика, и бабушку Зину, продающую редис с собственной грядки.
Однажды Маша вернулась из школы и упала ничком на диван – живот болел так, будто в него попало ядро. Мать велела повернуться на спину, задрала блузку и надавила где-то ближе к паху ребром ладони.
– Так легче, – сипло сказала Маша.
Мать резко убрала руку, и Маша вскрикнула – боль вернулась с тройной силой.
– Аппендицит, – холодно заключила мать, и звучало это как смертный приговор.
– Мамочка, может, нет? Только не звони никуда, пожалуйста, я боюсь…
В машине скорой мать сменила тон на сюсюкающий:
– Тебя посветят на рентгене и отпустят домой, ладно? Никто не будет ничего резать. А я тебе принесу с работы книжек, напеку хворосту.
– Куда принесешь? – простонала Маша. – Меня же отпу-у-устят.
Мать замолчала.
Вместо рентгена были лампочки операционной: светили прямо в лицо, слепили.
– Считай до десяти, – приказал грузный врач в колпаке, напоминавшем поварской.
– Раз, – сказала Маша и тут же провалилась в теплую тьму.
Когда она очнулась, рядом никого не было. В глазах двоилось, но слышался каждый шорох, будто внутри выкрутили сенсор. Скоро пришла мать, заплаканная, принесла куриный бульон из столовой. Ночевали вместе, в палате было еще шесть коек для таких же девочек и их мам. Обычно нелюдимая, мать осторожно, вкрадчиво со всеми сошлась.
На третий вечер, когда сон Маши перестал быть тревожным, а стал нежным и ленивым, эдаким ожиданием дома, мать разговорилась с мамой другой девочки, Вики, со странной межреберной болью. Говорили они про кино.
– А я, – тихо сказала мама, уверенная, что Маша спит, – попала в одну гостиницу с…
Она назвала имя очень известного артиста. Маша и сама была немножко влюблена в него – особенно в фильме, где он танцует на палубе в голубой водолазке.
– Сижу я, значит, в комнате с подругой. Вдруг – стук в балконную дверь. Мы сначала не поняли, думали, что не к нам. Потом она отдернула занавеску – а там он собственной персоной, в майке, носках и плавках. Попросил пустить. Оказывается, к нему вломилась бешеная поклонница, еле сбежал через балкон – там общий такой, по периметру.
– И как он?
Мать задумалась.
– Галантный человек, всё ручки целовал. Гуляли с ним по взморью… В «Кавказский аул» ездили. Там было так вкусно, сейчас уже так не бывает.
– Ты не томи, главное-то было?
Мама тихо рассмеялась. Кивнула? Маша затаила дыхание.
Позже ей попался рассказик про журналиста – внебрачного сына Сталина. Журналист был уверен в этом из-за шестипалой правой ступни: якобы такая была у вождя. Чушь несусветная, с одной стороны. С другой – Маша старалась не переохлаждаться, чтобы не запустить наследственный фурункулез, проверяла внутричерепное давление.
Верила ли она до конца, что артист – ее отец? Поначалу нет. Почти ни в одном фильме он не играл родителя, а что было – так, побоку, видно, как ему безразличны дети. Вот артиста Леонова можно было представить отцом, и запросто. А этого – нет. Наоборот, Маше было его всегда немножечко жалко, будто он был ребенком. Особенно в документальном кино, где он играет себя самого, всего за год до рождения Маши – и плачет, слушая голос собственного отца с пластинки. Хотелось погладить его по голове, утешить. Сказать: «Ну что ты, папа! Я же держусь».
Но вот в чем штука: Маша была похожа. Очень похожа. И синими глазами чуть навыкате, и широкими запястьями. Верхняя губа вывернутая. Нос – длинный, прямой. За него дразнили в школе, но все можно было вынести и даже, нет – нести с гордостью, – если только это его, отцов нос.
Мать была хороша спокойной славянской красотой: русые волосы в косе, светло-карие глаза, всегда накрахмаленная блузочка. Она преподавала в колледже литературу. От нее Маше досталось мало, а вот артист в голубой водолазке все расставил бы по местам. Маша росла – и все чаще замечала в себе его повадки, его жесты, откуда ни возьмись взявшуюся тягу танцевать, тягу играть в теннис.
И отчество: Маша была Андреевна. Так звали деда по матери – конечно, она могла просто записать его именем. Но…
Разговор, подслушанный в больнице, никак не шел у Маши из головы.
– Сегодня мы пообщаемся с душой Анастасии. Дед – хранитель третьего измерения – открывает нам куб.
Эти работают по классической схеме: женщина на кушетке, с завязанными глазами, мужчина за кадром задает вопросы голосом инструктора йоги.
– Вы знаете, почему это случилось?
– Перегрузки.
– Вы жалеете о чем-нибудь?
– Что не справилась.
– Как вы думаете, ЭКО могло быть причиной болезни?
– Да откуда ж я знаю, – женщина на кушетке переходит на петушиный крик. – Вопросы у вас…
– Это не мы, это зрители…
– Они такие же тупоголовые, как и вы?