Мы дошли до дома, молча разделись, легли на свои половинки кровати и уснули. Рыба между нами легла. «Это она попросила тебе сдачи не дать», – буркнул мальчишечка.
Утром я побежала на работу. Выглядела я паршиво, из меня выжали последние силы. На пороге появился сантехник из жилконторы, ощупывал счетчики, просил включать краны в обоих туалетах. В обед она приперлась.
– К тебе можно? – спросила Рыба, уже заходя в мой кабинет и рассаживаясь на диване. – Я подожду, подожду.
Сантехник не думал заканчивать. Я нервничала: чего ей надо? Мало, что ли? В уме роман с мальчишечкой был закончен вчера вечером, даже раньше – лучше бы не начинался, лучше бы не впутываться в это все. Наконец, я зашла в кабинет и затворила дверь.
– Послушай, – Рыба сделала паузу, разглядывая меня. – Послушай… А что вчера было?
Я выдохнула и села рядом с ней на диван. По случаю Рыба уже переоделась в белую рубашку, в вырезе торчали ее сухие сиськи. Зрелище завораживало – я подумала обо всех путешествиях этих самых сисек: что их когда-то мял мальчишечка, что они кормили ее дочь, что они перешли во владение теперь уже другого мужа.
Захотелось тоже потрогать. Руку эдак запустить. А что она сделает? Я выше и сильнее физически. Прижать так и хорошенько помацать.
– Вчера ничего не было, – устало сказала я.
– Но кто-то разбил бутылку. На мне были осколки – я очень напилась, я не помню…
Это была их с мальчишкой общая игра. Я напился, я не помню. Рыба не была пьяной ни вечером, ни теперь днем.
Я нехотя пересказала вечер.
– Я тоже однажды сделала так, как ты вчера, – начала Рыба, теребя завязочки своих бежевых брюк. – Но я просто пришла и села. Молча. Я его ждала в филармонии – и не дождалась. Потом застала с девушкой.
Мы замолчали.
– Но не все так плохо! – начала она, снова поменяв тон. – С ним бывает хорошо, он может как-то… успокоить… Он любит тебя, а ты такая ранимая…
Прижать, помацать, порвать еще, может, блузку на прощание.
Я покачала головой. В кабинет пришла кладовщица, села за свой компьютер, перевела взгляд с меня на Рыбу. Мы вышли в кофейню.
Рыба рассказала, что Собачка – ну, другая там девушка – называла ее «змеюкой». Я внутренне похлопала за точность. Земноводное. А я типа птичка.
Я смотрела на ее рот: губы как-то вкривь к зубам, клык выбивался вперед. У меня так до брекетов тоже было. Один клык, очень острый.
У нее затренькал мобильный.
– Тебе пора? – переспросила я. – Хорошо. Слушай, а почему… почему ты от мальчишечки не ушла, когда он душил?
Она неловко улыбнулась.
– Я говорю, я терпила. Я терпела от него много – я буду терпеть всегда, понимаешь? И нет таких слов и нет таких действий, которые могли бы это во мне прекратить. Не могу это объяснить даже сама себе.
Мы вышли на улицу, во двор-колодец между кофейней и офисом. Был предзакатный час, violet hour. Луч упал в глаза Рыбы, болотного цвета были глаза. И на грудь.
Сама не понимая, что делаю, вместо объятий на прощание, я вдруг прижалась языком к Рыбиному рту. Поцелуй не поцелуй, а так, поизучала территорию. Пошурудила. Зубы у нее были гладкие, белые, прохладные. Скошенные вправо, это чувствовалось. Губы-пружинка. Жалко, у меня язык очень широкий, весь не вошел.
Рыба не отталкивала, стояла как вкопанная. Ошарашенная, но ничего мне не сделала.
Мы еще на другой день ужинали в ресторане втроем. Она жаловалась на уксус, отказалась от десерта в виде благородного жеста: мне сахар нельзя. Мы шли вместе к метро: я специально надела такие шортики, в которых видно низ попки. Ну, для нее.
Лет через пять я узнаю, как же сильно Рыба ненавидела меня. Она мальчишечку любила, всю жизнь любит. Может, они и спали даже тогда, кто знает. Да наверняка спали. Рыбе, впрочем, никогда не освободиться от него, никогда – так что она сполна наказана. Только жалко, что… а, ладно.
Кончилось странное лето, рутинная работа, осенью долгожданный отпуск. Я потом уехала в Петербург, а мальчишечка остался жить в коммуналке. Рыба к нему ездит иногда втайне. Он звонит мне и хихикает: «Угадай, кто у меня в спальне!»
Про мой толстый язык в сухом рыбьем рту так ничего никогда не сказала. Боится, наверное.
Здравствуй, лапушка!
Прости, что давно не писал: много беготни, вся жизнь тут и есть беготня сплошная. Начинать трудно, начну почти что как подруга Бузыкина: земля здесь сыра и бесплодна. И небо серенькое, сиренькое, убогое. Ни ночи, ни дня, один сизый полутон. Редкая зелень живет благодаря кропотливому, неблагодарному труду. Томаты, водянистые огурцы, даже мята – все нездешнее, привозят нам из тумана сонные гудящие корабли. Женщины белесые, с челюстями; что-то такое бульдожье, зато в новых красивых плащах и с достоинством герцогинь.
Русской земле и русской женщине дано так много всего! Красок, смекалки, нежности, ярости – она в конце концов перестает это ценить. Раздает направо и налево, бьет себя оттого, что некуда излить все богатства, и так и умирает – наливная, как яблоко, не успев ничего раздать.