Нине я говорил, да. Бывают такие минуты, когда кажется: Нина может понять. «Это такая фаза эмиграции, – отвечала она раньше. – Ничего страшного. Нужны витамины, надо покупать смузи. Хочешь, я завтра куплю грибочки, накроем русский стол? Зажарим небольшую курочку, называется так смешно… пуссен, вот так. Хочешь?» И ведь собрали стол, позвали русских в гости. «Спасибо, что
Главное, впрочем, в голове. Главное – это вид с нашего холма. Мама отдавала меня к бабке «ходить ножечками по травке» каждое лето, каждое лето. Впрочем, я тебе говорил. Фанерный дом, который бабка все пыталась обставить как городскую квартиру, лакированной мебелью. Через дорогу участок земли на холме и до самой речки; одуванчики укропа, куколки кукурузы. А оттуда вид на другой холм, через реку, как в зеркало. Бабушка закрывала калитку на ржавый замок, чтобы я не мог бегать на речку: боялась, что утону, – и я сидел на пеньке зачарованный, разглядывая даль через сетку-рабицу. Я знал, что на той стороне только чужие коровы да такие же домики – но вид был такой вневременной, надмирный, как будто бы с другого берега мне передавал привет я сам, только взрослый и всемогущий. Такое вот было ощущение приподнятости над всем и всеми. Потом я нашел там же за сараем монетку – золотой луидор. Никто не верит, что в русском селе был луидор, – а почему нет? Смерч принес, ураган, все тогда смешивалось и все было возможным.
Деревня была мое прошлое – журналы «Костер» и «Пионер» за семьдесят пятый, теткины игрушки, отцовский паяльник. Деревня была и будущее – часто, разглядывая холмы, особенно в полдень, я чувствовал, будто время остановилось и всегда будет таким, и ничего на самом деле-то нет, кроме плеска воды внизу, чьих-то восторженных вскриков, тихого жужжания пчел. Потом падал вечер – иногда я с сельскими детьми ходил на поле рвать полынь. Я понял тогда, чем пахнет в сельских домах, откуда этот запах свежести и тоски, – это всё полынные веники по дощатому полу.
Я пытаюсь законсервировать это в себе, не забыть: и коробку из-под хозяйственного мыла, в которой лежала скакалка (красный шнур, желтые шершавые ручки), и малину в стаканчике из-под сметаны, и бабушкин запах, фиалковый темный. Это список без сюжетов, и в том его прелесть; действий не нужно. Помню, как проиграл в карты сельским и меня заставили на спор съесть хлеб с горкой перца – хлеб был еще горячий, из пекарни. Рот жгло, я принялся вытирать губы листом подорожника. Велосипед шел по стадиону, приминал траву, на закате сиял купол церкви Рождества Богородицы – там крестили меня, по старинному обычаю, головою в купель, крестил поп по фамилии Восковат. Какая это была подлинная жизнь! Думаю и тут же себя ругаю: обычное детство в деревне, не надо строить из себя графа Толстого. Правда?
Сегодня мне особенно тяжело, кутя. Снаружи уличные музыканты – их неумелое пищание вразнобой. Кто-то орет, скандирует. Живем мы у главной площади, тут что ни суббота, то митинг, и все они так чудовищно собой горды… А ну как бросить это все да взять билет в один конец? Прийти к своим и лечь на кладбище, просто на землю, чтобы никто не трогал, никто не звал, никто не звонил, не дергал. Чтобы пахло землей и ладаном.
Господи, как устал. Выходит, мне хочется умирать, не умирая? Нет, покоиться, не умирая.
И Нина вчера обиделась, отчего-то плакала на диване. Знаешь, когда она хочет вызвать чувство вины, то плачет красиво – откинувшись как-то, театрально. А вот так, по-детски, уткнув все лицо в ладони, горько, – тогда взаправду. «Ладно, – я сказал. – Ну что ты. Пойдем купим плед, который ты хотела. И вот этого тоже, пусана. Сегодня же принесу, хочешь?»
Обнял ее и принялся баюкать. Такая уж у меня Нина, глуповатая, со своими пледиками и цыплятками – а все ж она есть, хоть и молчит. И площадь за окном есть, и рыба за пять фунтов в магазине. А