Тем легче полностью

Под утро иногда приходит ощущение свежести, воспоминание о ней: дыхание того утра, когда все можно было начать, осторожные звуки, неторопливые шаги по росе. Умывальник во дворе звенит, как колокол. Все заканчивается, испаряется, как только ко мне прижимается Нина и по-хозяйски закидывает ногу. Тогда сдавливает под ложечкой, будто тошнит без тошноты. У меня так бывало и раньше – когда слишком много чужих людей вокруг, когда смотрят. Липкость, душность. Я пытался рассказать и в России, да никто не понял, что я имею в виду, – все про Сартра начинают, да при чем же тут Сартр?.. Я хочу встать – вскочить – и распахнуть окно; но сил нет. Накрываюсь с головой и проваливаюсь в теплоту и запах собственной кожи.

Полгода прошло, как мы приехали. Город встретил бессмыслицей: слов, которые я знал по учебникам, не существует в дикой природе, они распадаются на гаркающие гортанные звуки. Имя мое тоже растворилось. Русские имена не укладываются в их рты, ложатся набок, сплющиваются – и получается нечто совсем другое, звуки как кубики. Я-то думал, что все препятствия дадут мне импульс, здоровый азарт – а азарта нет, и силы будто бы выкачали.

«Ну и неудивительно, – сказал терапевт по скайпу. – Столько сил отнимает вот это все: вывески на другом языке, все кругом говорят чего непонятно. Оклемаетесь». И облизал губы, он все время облизывает губы, как… ну, геккон, что ли. Я не знаю, чувствую раздражение только: на психотерапевта с его советами, на Нину, на деловитых своих коллег.

Словно отравленная моей этой нелюбовью или ртутью чужого, Нина перестала разговаривать. Сначала мы подозревали ангину, и врач прописал то же, что они все прописывают: покой, парацетамол, много воды. Ангина давно прошла, а голос не возвращается – только хрип. В первый месяц мы все ссорились из-за немытых кружек и всякой другой дребедени – а для Нины то не дребедень, все ей одинаково важно или неважно, каждая идиотская мелочь: измена или нож в майонезе. Но вот она молчит, и дома у нас только тиканье настенных часов и гул отопления. В детстве, помнишь, были трансформаторные будки в каждом дворе? Тот звук.

С ужасом еще понимаю, что часы слышал так отчетливо только в детстве, когда родители скандалили и не разговаривали друг с другом. Неделями, бывало. Потому, наверное, и кажется, что мы с Ниной в ссоре: сам по себе принимаю надутый вид и даже немножко избегаю Нины. Существовать в одном пространстве, спать в одной кровати, есть за одним столом – и молчать! – так странно. Еще страннее приходить из чужого гарканья – и не находить дома родной речи. Родная речь – здорово, как в учебнике, я сказал, да? Я замечаю, милая, что по-английски за меня будто живет и оперирует другой человек, какой-то приподнятый, и стеклянно-вежливый, и прямой, и глупый – о, если бы они знали, как я умен по-русски! – и вместе с возможностью говорить по-русски дома я потерял на время и свою часть; и скучаю-то не по Нине, скучаю я по себе.

Все мне сегодня странно, все царапает: и ледяная вода из горячего крана, и прокисшее молоко, и полотенце опять не высохло. В комнате нашей так влажно, что вещи сохнут, бывает, по три дня – и все равно сырые, начинают только пованивать затхлым. Может, Нина из-за сырости никак не выздоровеет? Как думаешь?

Я вот нахожу комфорт в старых советских фильмах. Нина-то отмахивается, зевает, ей скучно и чересчур это медленно. «Ну, объясняй», – требует после каждого, даже самого примитивного фильма. Особенно ей не нравится черно-белое кино. Бедная эрудиция, бедная, мещанский жиденький ум, – думаю я, а потом сразу стыдно: чего придираюсь? Собой недоволен, вот чего.

Хочется, чтобы меня оставили в покое. Вот такая простая у меня мысль, дорогая. Однако дело в том, что никто меня и не трогает. Жизнь моя тихая-тихая: работа до пяти часов, магазин, ужин, кровать. И тем не менее каждый час стучит эта мысль: я-хочу-чтобы-меня-оставили-все-в-покое. На ум приходит «Мой друг Иван Лапшин» и Ханин, который стреляется в ванной, заперев дверь на щеколду… или крючок? Артиста Миронова там так тошнит, безысходность в нем хлещет. Ой ты черт…